– Дорогой мой, в этом крошечном уголке галактики имеется всего две великие цивилизации, которые освоили космические полеты. Мой собственный народ по классификации ваших светил следует отнести к феодалам, а Сеть – к капитализму столь алчному и жестокому, что вам и не снилось. Однако ни один из наших народов, к счастью, не проявляет никаких признаков перехода в стадию социализма. – Потом он немного помолчал и добавил: – Впрочем, если хорошенько подумать, Рой вполне можно отнести к коммунистам, хотя о цивилизованности в этом случае говорить едва ли уместно.
Должен признать, это было меткое высказывание, но, пожалуй, оно произвело бы на русских большее впечатление, не будь Тахион при этом с головы до ног одет в казачий костюм. И где он только берет свои наряды?
О прочих странах Варшавского блока добавить почти нечего. В Югославии было теплее всего, в Польше страшнее всего, а Чехословакия сильнее всех напомнила о доме. Даунс накатал в высшей степени захватывающую статью для «Тузов», где высказывал мысль, что широко распространенные среди крестьян слухи о современных вампирах в Венгрии и Румынии в действительности представляют собой не что иное, как проявления дикой карты. Это и впрямь была его лучшая работа, местами написанная по-настоящему превосходно, и тем более поразительно, что вдохновил его на нее пятиминутный разговор с одним кондитером из Будапешта. В Варшаве мы обнаружили небольшое джокерское гетто и повальную веру в «братского туза», который скрывается где-то в подполье и вот-вот придет, чтобы возглавить этих обездоленных и повести их вперед, к победе. Увы, за те два дня, что мы пробыли в Польше, долгожданный туз так и не появился. Сенатору Хартманну с огромным трудом удалось добиться встречи с Лехом Валенсой, и, думаю, фотография «Ассошиэйтед пресс», на которой они запечатлены вдвоем, уже прибавила ему немало очков дома, в Америке. Хирам ненадолго покинул нас в Венгрии – очередное «неотложное дело» в Нью-Йорке, как он пояснил нам, – и вернулся сразу же после того, как мы прибыли в Швецию, в чуть лучшем расположении духа.
После всех тех мест, где мы побывали, Стокгольм кажется просто раем. Здесь, на севере, джокеры – редкость, но стокгольмцы встретили нас с полнейшей невозмутимостью, как будто всю жизнь только и делали, что принимали в гостях джокеров.
И все же, несмотря на всю приятность нашего короткого пребывания здесь, быть запечатленным для потомков заслуживает лишь одно происшествие. Полагаю, мы открыли нечто такое, что потрясет всех историков мира, – неизвестный доселе факт, в свете которого вся современная ближневосточная история предстает в совершенно новом, ошеломляющем виде.
Это случилось в самый обычный день, который часть делегатов проводили с членами Нобелевского комитета. Думаю, на самом деле им хотелось встретиться с сенатором Хартманном. Несмотря на то что его попытка встретиться и договориться с Нуром аль-Аллой в Сирии закончилась насилием, в ней вполне справедливо увидели именно то, чем она и являлась, – искренний и мужественный шаг к миру и пониманию, который, по моему мнению, делает Хартманна серьезным претендентом на получение в следующем году Нобелевской премии мира.
Как бы там ни было, на встречу вместе с Грегом отправились еще несколько делегатов. Один из наших хозяев, как выяснилось, состоял секретарем графа Фольке Бернадотта, когда тот заключал Иерусалимский мир, и, как ни печально, был рядом с графом, когда два года спустя его застрелили израильские экстремисты. Он рассказал несколько очаровательных историй о Бернадотте, перед которым явно преклонялся, и показал нам кое-какие реликвии, которые сохранил на память о тех тяжелых переговорах. Среди записей, протоколов и черновиков был и фотоальбом.
Я мельком взглянул на пару фотографий и передал альбом дальше, как сделали большинство моих коллег до меня. Доктор Тахион, который сидел рядом со мной на диване со скучающим видом, от нечего делать принялся рассеянно листать его. Почти на всех фотографиях был запечатлен Бернадотт – Бернадотт в кругу своей делегации, Бернадотт с Давидом Бен-Гурионом, Бернадотт с королем Фейсалом. Кроме того, в альбоме хранились снимки разнообразных помощников, включая и нашего хозяина, в менее официальной обстановке – во время обмена рукопожатиями с израильскими солдатами, за обедом в шатре бедуинов и так далее. Ничего особенного. Пока что больше всего меня поразила фотография, на которой был запечатлен Бернадотт в окружении «Наср», организации порт-саидских тузов, которые столь драматически переломили ход битвы, присоединившись к легендарному иорданскому Арабскому легиону. В центре сидят Бернадотт и Хоф – с ног до головы одетый в черное, словно дух смерти, – окруженные молодыми тузами. Как ни парадоксально, из всех запечатленных на фотографии сейчас в живых осталось всего трое, и среди них – нестареющий Хоф. Даже в необъявленной войне бывают убитые.
Но внимание Тахиона привлекла не эта фотография, а совершенно другой, очень неофициальный снимок, сделанный, очевидно, в каком-то гостиничном номере, – Бернадотт с членами делегации были сняты за столом, заваленным бумагами. С краю в объектив попал какой-то молодой мужчина, которого я не видел ни на одной из предыдущих фотографий, – худощавый, темноволосый, с пылким взглядом и обаятельной улыбкой. Он наливал в чашку кофе. Ничего примечательного, но доктор почему-то долго смотрел на этот снимок, а потом подозвал нашего хозяина и, понизив голос, спросил:
– Прошу прощения, мне было бы очень интересно узнать, помните ли вы этого человека? – Такисианин показал на фотографию. – Он был членом вашей делегации?
Наш шведский друг склонился над альбомом, вгляделся в снимок и усмехнулся.
– Ах, этот? – сказал он на безупречном английском. – Он был… как же у вас называют человека, который выполняет всякие случайные поручения и мелкие дела? Я забыл.
– Мальчик на побегушках, – подсказал я.
– Да, он был кем-то вроде мальчика на побегушках. На самом деле он был студентом-журналистом. Джошуа, вот как его звали. Джошуа… запамятовал фамилию. Он сказал, что хотел бы понаблюдать за переговорами изнутри, чтобы потом написать о них статью. Сначала Бернадотт счел эту идею совершенно бредовой и наотрез отказал, но молодой человек оказался настойчивым. В конце концов ему удалось где-то подловить графа и изложить ему свою просьбу лично, и не знаю уж, каким образом, но он умудрился умаслить его. Так что официально он не был членом делегации, но с того дня и до самого конца постоянно находился при нас. Насколько я помню, толку от него было не слишком много, но он оказался таким милым молодым человеком, что все его полюбили. Не думаю, чтобы он когда-нибудь написал свою статью.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
