– …Понимаешь, я просто приводил себя в порядок, – продолжал лепетать Дитер, старательно отводя взгляд от акульих глаз Маки – серых, холодных и невыразительных, похожих на стальные шарики. Дрожащей рукой он обвел камеры, неоновые лампы и разбросанные глянцевые плакаты с загорелыми девицами, улыбавшимися в сорок зубов. В искусственном свете его рука напоминала цветом брюхо дохлой рыбины. – Внешность – это очень важно. Чтобы усыпить подозрения буржуазии. В особенности сегодня. А ты пришел ко мне раньше…
Маки, словно вспышка, бросился вперед и, намотав на кулак переливчатый галстук, притянул Дитера к себе.
– Не исключено, что это слишком поздно для тебя, товарищ. Не исключено, не исключено.
У продавца фотоаппаратов был необычный, одновременно лоснящийся и бледный, цвет лица, как будто из многослойной бумаги. Сейчас его кожа стала цвета газетного листа, который ветер целую ночь гонял по асфальту Будапешт-штрассе.
– М маки, – пролепетал он, вцепившись в тонкую, как тростинка, руку.
Потом Дитер все-таки овладел собой и ободряюще похлопал его по рукаву кожаной куртки.
– Ну-ну, брат. Что случилось?
– Ты хотел продать нас, скотина! – выкрикнул Маки, забрызгав слюной свежевыбритые щеки продавца.
Тот отшатнулся.
– Что за чушь ты несешь, Маки? Я никогда ничего такого не…
– Келли. Та тварь из Австралии. Вольфу показалось, что она ведет себя странно, и он нажал на нее. – Лицо Маки скривилось в усмешке. – Черта с два она теперь пойдет в Bundeskriminalamt[83], приятель. Она теперь Speck[84]. Мясо.
Дитер облизнул посиневшие губы.
– Послушай, ты все не так понял. Она ничего для меня не значила. Я знал, что она просто фанатка, вот и все…
Его выдали глаза – он скосил их чуть вправо, а затем внезапно выметнул из-под прилавка руку с черным короткоствольным пистолетом.
Левая рука Маки с жужжанием опустилась, вибрируя, словно лезвие лобзика. Она рассекла верхнюю скобу револьвера, прошла сквозь барабан и патроны и разрезала предохранитель в доле сантиметра от указательного пальца Дитера. Палец судорожно сжался, курок отскочил и со щелчком вернулся назад, и задняя половина барабана, серебристо поблескивая свежим распилом, звякнула о прилавок. По стеклу разбежались трещины.
Маки ухватил Дитера за лицо и потащил на себя. Тот попытался вцепиться в прилавок, чтобы не упасть, и завопил. Осколки разбитого стекла впились в него, словно когти, распоров рукав синего костюма, голубую рубаху и кожу цвета брюха дохлой рыбины под ними. Кровь залила цейссовские объективы и японские фотокамеры, которые каким-то образом проникали в ФРГ вопреки шовинизму и грабительским импортным пошлинам.
– Мы же были товарищами! Почему? Почему?
Все тощее тело Маки сотрясалось в праведном гневе. В глазах стояли слезы. Руки у него завибрировали сами по себе.
Дитер завизжал, ощутив, как они проскребли по оставшейся после бритья щетине – единственном изъяне в его вылощенном облике.
– Я не знаю, о чем ты говоришь! – захлебывался рыданиями он. – Я никогда ни о чем таком не думал… я просто подыгрывал ей…
– Врешь!
Злость клокотала в нем, его руки жужжали, жужжали, жужжали, а Дитер дергался и выл, с его щек по кускам начала сходить плоть. Туз ухватил его крепче, сжал скулы в ладонях, и нарастающая вибрация от рук передалась через кости во влажную массу мозга; глаза жертвы закатились, язык вывалился, от яростного сотрясения все жидкости в черепе вскипели – и голова разлетелась на куски.
Маки попятился, воя, словно шел по горячим угольям; запекшиеся ошметки набились в глаза, прилипли к его щекам и волосам. Когда он смог видеть, то обошел вокруг прилавка и пнул дергающееся тело, которое сползло на покрытый линолеумом пол. Кассовый аппарат подмигивал оранжевым глазком, сообщая о сбое, витрину заливала кровь, и повсюду были разбросаны комья жирного желто-серого мозга.
Он обтер руки о куртку и закричал, когда понял, что они все такие же липкие.
– Ах ты, ублюдок! – Он снова пнул обезглавленный труп. – По твоей милости я в этом дерьме с ног до головы, мерзкая тварь! Свинья, свинья, свинья!
Он присел на корточки, взялся за фалду пиджака продавца и стер ею самые большие комья с лица, рук и кожаной куртки.
– Эх, Дитер, Дитер, – всхлипнул он, – я хотел поговорить с тобой, глупый ты сукин сын.
Он поднял с пола холодную руку, поцеловал ее, осторожно положил на забрызганный лацкан. После этого отправился в туалет и, как мог, попытался отмыться.
Постепенно гнев и печаль выветрились, оставив после себя странный восторг. Дитер попытался водить Фракцию за нос и заплатил за это, и какая Маки разница, если он не сумел выяснить почему? Это не имеет никакого значения, ничто не имеет значения. Маки – туз, а через пару часов он покажет этим козлам…
Стеклянная дверь открылась, и кто-то вошел в магазин. Рассмеявшись про себя, Маки выключился и прошел сквозь стену.
По крыше лимузина барабанил дождь.
– За обедом нам предстоит встретиться с множеством влиятельных людей, сенатор, – говорил молодой чернокожий мужчина с серьезным выражением на длинном узком лице, ехавший спиной к водителю. – Это превосходная возможность доказать вашу приверженность идеям терпимости и братства, не только в отношении джокеров, но и членов угнетенных меньшинств любого рода. Поистине превосходная.
– Я уверен, так оно и будет, Ронни.
Подперев подбородок кулаком, Хартманн смотрел мимо своего младшего помощника в запотевшее окно. Жилые кварталы проносились мимо, бурые и безликие. Казалось, здесь, в такой близости от Стены, Берлин затаил дыхание.
– «Aide et Amitie»[85] во всем мире известны своей работой по распространению идей терпимости, – продолжал Ронни. – Глава берлинского отделения, герр Пралер, недавно добился признания за свои усилия по улучшению общественного отношения к гастарбайтерам из Турции, хотя он, насколько я понимаю, э э, довольно противоречивая личность…
– Чертов коммунист, – проворчал с переднего сиденья Мёллер. Это был дюжий светловолосый младший агент в штатском, большерукий и лопоухий, что придавало ему сходство с охотничьим щенком. Из уважения к американскому сенатору он говорил по-английски, хотя благодаря бабушке-немке и курсу немецкого в университете Хартманн знал немецкий вполне сносно.
– Герр Пралер – активист «Rote Hilfe» – «Красной помощи», – пояснил с заднего сиденья оппонент Мёллера, Блюм. Он сидел сбоку от Гарлемского Молота, который с головой ушел в разгадывание кроссворда в «Нью-Йорк таймс» и вел себя так, как будто находился в машине совершенно один. – Понимаете, он адвокат. Защищает радикалов еще с тех времен, когда Андреас Баадер[86] был мальчишкой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
