через трубы, проходившие под крышей; бо́льшую часть цеха занимали поставленные в несколько рядов швейные машины, а стены на высоте около двух метров опоясывал по периметру узкий балкончик, по которому прогуливались надзиратели, следившие за тем, чтобы никто и ничто не мешало нормальному течению производственного процесса. Там же, на верхнем уровне, располагались административные помещения – крохотные кабинеты для начальства, помещения для бухгалтеров и секретарей. В здании цеха всегда стоял страшный грохот, напоминающий рев огромного водопада. Общаться друг с другом нам приходилось в основном жестами. В двенадцать часов этот шум вновь перекрывал вой сирены, и работницы почти строем переходили из цеха в рабочую столовую, где всех кормили безвкусным, небрежно приготовленным, но достаточно плотным и, в общем-то, сытным обедом. Примерно так же кормят в армии солдат-новобранцев. Для многих работниц этот обед был чуть ли не единственной едой за весь день; более того, многие уносили то, что оставалось недоеденным, домой, несмотря на унижение, которое испытывали, когда надзирательницы при выходе с фабрики ковырялись в их бумажных свертках. Пользоваться косметикой на фабрике было запрещено, стричься полагалось коротко, а кроме того, находясь в цеху, обязательно требовалось повязывать волосы косынкой. Такие строгости в отношении прически объяснялись мерами безопасности и были в какой-то мере оправданны: на фабрике был случай, когда длинные волосы одной работницы попали во вращающуюся часть машины, и, когда кто-то выключил электричество, было уже поздно: застрявшие волосы содрали кожу с головы женщины. Тем не менее самые молодые работницы все равно пытались выглядеть красиво и выделяться среди остальных: они меняли разноцветные косынки, надевали короткие юбки, накладывали едва заметные румяна, чуть подкрашивали губы, и все это ради того, чтобы кто-нибудь из начальства обратил на них внимание, увлекся, начал бы ухаживать и в конце концов предложил бы руку и сердце. Такой ход событий в корне изменил бы жизнь любой из фабричных девчонок. На худой конец, можно было рассчитывать если не на замужество, то по крайней мере на протекцию по службе, то есть на перевод любовницы на уровень выше – в находящиеся в том же цеху на высоте двух метров кабинетики, где как зарплата, так и отношение со стороны начальства были более или менее сносными. Даже те, кто работал на фабрике давно, не могли припомнить случая, чтобы кто-нибудь из начальства женился на девушке из цеха; тем не менее и неподтвержденная легенда все равно давала надежду молодым девчонкам, устраивавшимся на работу и старавшимся не замечать, как ведут себя женщины постарше: те давно уже не верили в воздушные замки, не заглядывались на начальство и работали молча и споро, чтобы получить в конце месяца побольше денег.
Примерно раз в месяц на фабрику приезжал с проверкой полковник Толомео Родригес. При его появлении даже в цехах, казалось, становилось прохладнее, а швейные машинки начинали работать с удвоенной скоростью. Этот человек внушал к себе уважение не только благодаря погонам и должности; властность и требовательность сквозили в каждом его движении, в каждом слове. Ему не нужно было повышать голос или грозно жестикулировать; достаточно было одного его взгляда, чтобы внушить собеседнику уважение и страх. Он просматривал бухгалтерские книги и журналы учета продукции, а затем устраивал обход территории фабрики, причем это не было пустой формальностью. Он заглядывал на кухню и общался с выбранными наугад работницами: вы новенькая? чем вас сегодня кормили? что-то здесь очень душно, пусть включат вентиляцию на полную мощность; а с вами что случилось, почему у вас глаза красные? сходите в медпункт и скажите, что я приказал дать вам день отгула по состоянию здоровья. От его взгляда ничто не ускользало. Непосредственные подчиненные, все как один, боялись его, а некоторые откровенно ненавидели. Ходили слухи, что даже президент считается с его мнением, потому что полковника уважали многие армейские офицеры, особенно из молодежи, и он в любой момент мог поддаться искушению вступить в заговор и без особых проблем устроить государственный переворот.
Я видела его только издалека: мой кабинет находился в конце коридора, а моя работа не была сколько-нибудь ответственной и потому не требовала какого-либо инспектирования. Тем не менее даже на расстоянии я почти физически ощущала властность и силу, исходившие от этого человека. В один мартовский день я познакомилась с ним лично. Я смотрела на него через стекло, отделявшее кабинет от коридора, а он вдруг неожиданно обернулся, и наши глаза встретились. В присутствии полковника бо́льшая часть персонала фабрики пользовалась лишь периферическим зрением: люди избегали смотреть ему в глаза; я же не только не отвела взгляда, но смотрела на полковника не моргая: его глаза и лицо меня просто загипнотизировали. Мне показалось, что мы простояли так неподвижно довольно долго. Наконец он отвел взгляд, словно очнувшись, и направился к моему кабинету. Грохот, стоявший в цеху, не давал возможности услышать его шаги, поэтому ощущение было такое, будто он не идет, а плывет в мою сторону, а за ним в кильватерном строю следуют его адъютант и наш капитан. Полковник поздоровался со мной легким кивком, а я в эту секунду уже смогла оценить его рост, основательность всей его фигуры, крупные выразительные руки, жесткие, словно солома, волосы, большие, но ровные, как на подбор, зубы. Он был по-своему привлекателен – как дикий сильный зверь. В тот вечер, выходя с фабрики, я увидела стоявший неподалеку от проходной лимузин с тонированными окнами. Из машины вышел ординарец, шагнул ко мне и протянул собственноручно написанное полковником Толомео Родригесом приглашение поужинать с ним.
– Господин полковник ожидает вашего ответа, – произнес ординарец.
– Передайте ему, что я не смогу принять его приглашение, у меня сегодня другая встреча.
Я пришла домой и рассказала о случившемся Мими; та, не обратив внимания на щекотливость ситуации, связанную с тем, что полковник – заклятый враг Уберто Наранхо, посмотрела на все глазами верной читательницы и почитательницы любовных романов, которым она посвящала немалую часть своего досуга; с ее точки зрения, выходило, что я все сделала правильно: вот-вот, пускай он тебя поуламывает, мужчинам это полезно, повторила она в очередной раз.
– Ты, наверное, окажешься первой женщиной, которая отвергла его приглашение, – задумчиво произнесла она и предположила: – Вот увидишь, завтра он приедет сам и будет лично настаивать на встрече.
Ничего подобного не произошло; все сложилось совершенно иначе. Больше недели от полковника не было ни слуху ни духу, а в следующую пятницу он устроил внеплановую инспекцию фабрики. Когда мне сообщили о его внезапном появлении в цеху, я вдруг с удивлением для самой себя поняла, что
