прочитала «Тысячу и одну ночь». Мими была твердо убеждена, что каждому человеку от рождения дается какой-то особый дар, а счастье и несчастье в жизни сводятся к тому, сумел ли человек обнаружить в себе этот дар богов и реализовать его; бывают, к сожалению, и совсем бессмысленные, бесполезные таланты, сокрушалась она, вспоминая одного из своих приятелей, который мог задерживать дыхание и сидеть под водой больше трех минут и за всю жизнь не заработал на этом ни гроша. За себя она была спокойна, потому что свой талант ей удалось обнаружить и, более того, пристроить к приятному делу. В то время она как раз начала сниматься в новом телесериале в роли злодейки Алехандры, соперницы Белинды, слепой служанки, к которой в конце фильма должно было вернуться зрение, как это обычно бывает в подобных случаях; ну а то, что прозревшая героиня выйдет замуж за главного героя – статного, красивого и богатого мужчину, – вообще не подвергалось сомнению. По всему нашему дому были разбросаны листки бумаги с распечатанным текстом ролей. Мими заучивала свою роль с моей помощью. От меня требовалось подыгрывать ей, подавая реплики за других персонажей.
(Луис Альфредо закрывает глаза и крепко сжимает веки, чтобы не заплакать, потому что мужчины не плачут.) Отдайся своему чувству… Любимая, позволь мне оплатить операцию, которая вернет тебе зрение.
(Белинда дрожит, она боится потерять возлюбленного.) Я так хочу быть с тобой… но в твоей жизни, Луис Альфредо, есть другая женщина.
(Он смотрит в эти прекрасные глаза, не видящие света.) Алехандра для меня ничего не значит, ей нужен не я, а только состояние семьи Мартинес де ла Рока, но она его никогда не получит. Никто не сможет разлучить нас, моя Белинда.
(Целует ее, и она отдается этой нежной ласке, давая зрителю понять, что в будущем что-то может произойти… а может быть, и нет. Камера разворачивается, и в кадр попадает Алехандра, подслушивающая их разговор из-за двери. Ее лицо искажено гримасой ревности. Следующая сцена снимается в павильоне № 2.)
– Понимаешь, телесериалы – это как религия. Нужно просто верить в них, – заявила Мими между двумя злобными монологами Алехандры. – Стоит начать их анализировать – и все: никакой тайны, никакой магии, все рушится в одну секунду.
Она постоянно убеждала меня в том, что придумывать сюжеты наподобие истории Белинды и Луиса Альфредо может любой, а я с бо́льшим правом, чем все те, кто этим занимается. Кто, как не я, провела долгие годы, бесконечно слушая эти басни по радио на кухне. Как я верила, что все это правда, и каким разочарованием было постепенное осознание того, что в жизни все бывает совсем не так! Мими в подробностях расписывала мне несомненные преимущества работы для телевидения, где, действуя с умом, можно было пристроить любой бред, любую дурацкую историю, где любой, самый неправдоподобно описанный герой мог задеть за какую-то чувствительную струнку застигнутой врасплох и не ожидающей увидеть такую чушь публики. Далеко не каждая книга могла найти своего читателя с такой легкостью, как фильм или сериал – зрителя. В тот вечер она пришла домой с дюжиной пирожных и большой тяжелой коробкой в подарочной упаковке. Там оказалась пишущая машинка. Это тебе, начинай работать, сказала Мими. Мы почти до утра просидели на кровати: пили вино, ели пирожные и до хрипоты спорили о будущем идеальном сюжете, о тех страстях, которые будут бурлить в сердцах наших героев, об их свадьбах, разводах, внебрачных детях, о добрых и злых, богатых и бедных – в общем, о том фильме, который захватит внимание зрителя с первого же кадра и не отпустит его вплоть до финальных титров последней, самой душещипательной серии – двухсотой. Уснули мы, опьянев от вина, облепленные кремом и сахарной пудрой, и снились мне в ту ночь ревнивые мужчины и слепые девушки.
Я проснулась ни свет ни заря. Начиналась среда, очередной день – нежаркий и вроде бы чуть дождливый, в общем ничем не отличавшийся от других дней моей жизни. И все же даже сейчас, спустя много лет, я считаю тот день особенным, специально выделенным судьбой для меня и преподнесенным мне в подарок. С тех пор как учительница Инес научила меня выводить буквы на бумаге, я писала почти каждый вечер, но тот день был каким-то особенным: я поняла, что настало время менять ход всей моей жизни. Я приготовила себе крепкий кофе и устроилась за столом, поставив перед собой пишущую машинку. Лист бумаги, вставленный в каретку, был девственно-чистым, как простыня, отглаженная и накрахмаленная специально для того, чтобы заниматься на ней любовью. Я вдруг ощутила какое-то особенное, новое для меня чувство, словно легкий бодрящий ветерок пробежал по моему телу – изнутри, под кожей, по венам и по костям. Я почувствовала, что эта страница ждала меня вот уже двадцать с чем-то лет, с того дня, как я появилась на этом свете, а я, наверное, всю жизнь ждала этого дня и этого мгновения. Почувствовала, что теперь моей единственной настоящей работой будет собирание разбросанных по всему миру, порой спрятанных, а порой просто висящих в воздухе на самом видном месте историй и превращение их в мои собственные сказки. Я напечатала свое имя, и в следующую секунду нужные слова сами пришли ко мне: они лились сплошным потоком, и вот уже один поворот сюжета стал цепляться за другой, и повествование начало развиваться словно бы само собой, как будто вне зависимости от моих желаний и решений. Герои один за другим выходили из тени, где прятались столько лет, на свет этой сумрачной среды. Каждый из них был готов стать действующим лицом любой сказки, у каждого было четко прорисовано лицо, прописан голос, каждый нес в себе клубок страстей и стремлений; сами собой, словно без моего участия, выстроились в строгом порядке воспоминания, хранившиеся в генетической памяти, – воспоминания о событиях, случившихся еще до моего рождения. Бок о бок с ними в одном строю стояли образы, запечатлевшиеся в моем сознании с самого детства. Я вспомнила истории, которые рассказывала мне мама, когда мы с ней жили среди безумцев, раковых больных и забальзамированных трупов профессора Джонса; рядом с ужаленным ядовитой змеей индейцем встал неизвестно откуда взявшийся тиран с изуродованными проказой руками; затем я вывела из небытия старую деву со снятым скальпом, как будто бы ее волосы попали в безжалостные колеса какой-то машины; я придумала вельможу в роскошном бархатном кресле, араба с великодушным и щедрым сердцем и множество других людей, судьбы которых
