— В Учредительном собрании было немало деятелей[439], — сказал он, — которые придерживались здравых взглядов вигов и стояли за создание конституции, обеспечивающей свободу для народа. И если теперь бразды правления захватила компания разъяренных безумцев[440], — продолжал он, — то это часто случалось при великих революциях, когда в пылу борьбы прибегали к крайним мерам и государство становилось похоже на выведенный из равновесия маятник. Он качается из стороны в сторону, и ему нужно время, чтобы вновь успокоиться и занять вертикальное положение. Революцию также можно сравнить с бурей или ураганом, который, проносясь над какой-нибудь областью, причиняет большой ущерб, но сметает прочь болезнетворные застойные испарения и за временные бедствия и опустошение воздаст в будущем здоровьем и плодородием.
Граф покачал головой, но, не будучи склонен к спорам вообще, и особенно в данную минуту, оставил эту речь без возражения.
Такой оборот разговора дал повод молодому офицеру высказать свои наблюдения. Он говорил о боях, в которых участвовал, очень скромно и в то же время с таким знанием дела и таким пылом, что восхитил графа, который был воспитан, как и другие члены его дома, в убеждении, что военная служба — первый долг мужчины, и считал, что поднять оружие против Франции было в некотором роде святым делом.
— Чего бы я не дал, — вполголоса сказал гость Олдбоку, когда они встали, собираясь присоединиться к дамам в гостиной, — чего бы я не дал, чтобы иметь сына, проникнутого таким высоким духом, как этот молодой джентльмен! Ему, пожалуй, не хватает изящества манер, некоторой утонченности. Это быстро восполнится, если он будет вращаться в хорошем обществе. Зато с каким жаром он говорит, как любит свое призвание, как восхваляет других, лишь вскользь упоминая о себе!
— Гектор очень обязан вам, милорд, — ответил дядя молодого воина, польщенный, но все же не настолько, чтобы забыть о собственном умственном превосходстве над племянником. — Я глубоко уверен, что никто еще не отзывался о нем так хорошо, разве что сержант его отряда, когда подлизывался к молодому горцу, чтобы его завербовать[441]. Все же он славный малый, хотя далеко не такой герой, какого предполагает в нем ваша светлость, и хотя я больше мог бы хвалить его доброту, нежели живость его нрава. Ведь эта живость — только врожденная горячность, проявляющаяся во всех его поступках и часто весьма неудобная для его друзей. Еще сегодня я был свидетелем бурного поединка между ним и phoca, или тюленем[442]. Племянник сражался с ним не менее пылко, чем против Дюмурье[443]. Но, представьте, милорд, phoca одержал верх, как и упомянутый Дюмурье кое над кем. Кстати, Гектор готов с таким же увлечением распространяться о достоинствах какой-нибудь легавой собаки, как о плане кампании.
— Я разрешу ему, — сказал граф, — охотиться сколько угодно в моем поместье, если он так любит эту забаву.
— Вы этим привяжете его к себе, милорд, телом и душой, — сказал Монкбарнс. — Позвольте ему хлопать из своего дробовика бедных перепелок или куропаток, и он ваш навеки. Он будет в восторге, когда я сообщу ему об этом. Но, ах, милорд, если бы вы могли видеть моего феникса Ловела! Это истинный принц и украшение современной молодежи! Притом мужествен. Смею вас уверить, он заплатил моему задире тою же монетой, — дал ему Роланда за Оливье[444], как принято говорить, подразумевая славных паладинов[445] Карла Великого.
После кофе лорд Гленаллен выразил желание поговорить с антикварием наедине и был приглашен в его кабинет.
— Я вынужден отнять вас у вашей милой семьи, — начал он, — чтобы посвятить вас в затруднения несчастного человека. Вы знакомы со светом, из которого я давно изгнан, ибо Гленаллен-хауз для меня скорее тюрьма, чем жилище, тюрьма, из которой у меня нет ни сил, ни мужества вырваться.
— Разрешите мне прежде всего спросить вашу светлость, — промолвил антикварий, — каковы ваши собственные желания и намерения.
— Больше всего я хочу, — ответил лорд Гленаллен, — объявить о моем несчастном браке и восстановить доброе имя бедной Эвелин; конечно, если вы считаете возможным сделать это, не придавая огласке поведение моей матери.
— Suum cuique tributio, — сказал антикварий, — каждому по его заслугам. Память несчастной молодой леди слишком долго была очернена, и ее честь, мне кажется, может быть восстановлена без ущерба для памяти вашей матери, хотя и придется открыть, что она не одобряла этот брак и всеми силами ему противилась. Все, — простите меня, милорд, — все, кто знал покойную графиню Гленаллен, узнают об этом без особого удивления.
— Но вы забываете об одном ужасном обстоятельстве, мистер Олдбок, — взволнованным голосом произнес граф.
— Не знаю, что вы имеете в виду, — отозвался антикварий.
— Судьбу ребенка, его исчезновение с приближенной служанкой моей матери и те страшные предположения, которые вытекают из моего разговора с Элспет.
— Если вам угодно выслушать мое откровенное мнение, милорд, и если вы не усмотрите в моих словах преждевременный луч надежды, я считаю очень возможным, что ребенок жив. Ибо при моем расследовании событий этого печального вечера я установил, что какой-то ребенок и женщина ночью были увезены из Крейгбернфута в экипаже, запряженном четверкой лошадей, и увез их ваш брат Эдвард Джералдин Невил. Мне удалось проследить несколько этапов его путешествия до Англии в сопровождении этих же лиц. Тогда я думал, что это делается с общего согласия семьи, которая решила увезти ребенка, якобы носившего на себе клеймо незаконного рождения, из страны, где у него могли бы явиться покровители и защитники его прав. Но теперь я думаю, что ваш брат, имея, как и вы, основание полагать, что на ребенке лежит еще более несмываемый позор, все же удалил его — отчасти из уважения к чести дома, отчасти — из-за той опасности, какой подвергался бы младенец, находясь по соседству с леди Гленаллен.
По мере того как он говорил, граф Гленаллен смертельно побледнел и чуть не упал с кресла. Встревоженный антикварий заметался в поисках каких-нибудь лекарств. Но его музей, наполненный всевозможными бесполезными вещами, не содержал ничего, что могло бы пригодиться в этом или ином подобном случае. Выбежав из комнаты, чтобы попросить у сестры ее нюхательную соль, он не мог удержаться и повздыхал с досадой и недоумением по поводу того, что усадьба превратилась сначала в лазарет для раненого дуэлянта, а теперь — в больничную палату для умирающего аристократа. «А ведь я всегда, — сказал он себе, — держался подальше от солдатни и от высшей знати! Моей caenobitium[446] остается стать еще родовспомогательным заведением, и тогда превращение будет полным».
