Когда он возвратился с лекарством, лорду Гленаллену было уже значительно лучше. Новый и неожиданный свет, пролитый мистером Олдбоком на печальную историю его семьи, совсем ошеломил его.
— Значит, вы думаете, мистер Олдбок, — ибо вы способны думать, а я — нет, — вы думаете, что возможно — то есть не исключена возможность, что мой ребенок еще жив?
— Я считаю невозможным, — сказал антикварий, — чтобы ребенку был причинен какой-либо вред вашим братом, который был известен как человек веселый и довольно беспутный, но отнюдь не жестокий или бесчестный. А кроме того, если бы он и задумал какую-нибудь грязную игру, то не взял бы на себя так открыто попечение о ребенке, как я собираюсь вашей светлости доказать.
С этими словами мистер Олдбок отпер ящик в шкафу своего предка Альдобранда и достал пачку бумаг, перевязанных черной тесьмой и снабженных надписью: «Расследование и пр., произведенное мировым судьей Джонатаном Олдбоком 18 февраля 17**года». Ниже мелким почерком было добавлено: «Eheu Evelina!»[447] Слезы полились из глаз графа, который тщетно пытался развязать узел, скреплявший эти документы.
— Вашей светлости лучше не читать этого сейчас, — сказал мистер Олдбок. — Вы так взволнованы и вам предстоит еще столько дела, что вы должны щадить свои силы. Наследство вашего брата теперь, я полагаю, перешло к вам, и вы, расспросив его слуг и арендаторов, без большого труда выясните, где ваш сын, если он, к счастью, еще жив.
— Я мало на это надеюсь, — с глубоким вздохом сказал граф. — Почему брат ничего не сказал мне?
— Что вы, милорд! Зачем бы он стал сообщать вашей светлости о существовании ребенка, которого вы считали плодом…
— Совершенно верно! Это очевидная и милосердная причина его молчания. В самом деле, если что-либо могло еще усилить ужас кошмарных фантазий, отравлявших все мои дни, так это только сообщение, что дитя греха существует.
— В таком случае, — продолжал антикварий, — хотя было бы опрометчиво заключать, что ваш сын жив, только потому, что более двадцати лет назад он не был убит сразу же после рождения, я думаю, вам следует немедленно начать розыски.
— Это будет сделано, — ответил лорд Гленаллен, жадно хватаясь за надежду, впервые блеснувшую ему за много лет. — Я напишу преданному управляющему моего отца, оставшемуся в той же должности при моем брате Невиле. Однако, мистер Олдбок, я не наследник брата.
— Вот как! Очень жаль, милорд, потому что это прекрасное имение, и одни только руины старого замка Невилбург, самый замечательный памятник англо-нормандской архитектуры в этой части страны, представляют собой драгоценное владение. Мне казалось, что у вашего отца не было других сыновей и близких родственников.
— Не было, мистер Олдбок, — ответил лорд Гленаллен. — Но брат усвоил себе такие политические взгляды и принял такую религию, какие никогда не были свойственны нашему дому. Мы уже давно разошлись характерами, да и моя несчастная мать не всегда считала моего брата достаточно внимательным к ней. Короче говоря, произошла семейная ссора, и брат, который мог свободно распоряжаться своей собственностью, воспользовался предоставленным ему правом и назначил наследником постороннего человека. Мне всегда представлялось, что это дело не имеет ни малейшего значения, ибо мирские блага не утоляют сердечной тоски, а я имел их больше чем достаточно, но теперь мне придется пожалеть о решении брата, если оно затруднит наши розыски, а мне это кажется возможным. Ведь если выяснится, что у меня есть родной и законный сын, а брат умер, не оставив потомства, имущество моего отца должно перейти к моему сыну. Поэтому маловероятно, чтобы назначенный братом наследник, кто бы он ни был, оказал нам содействие в расследовании, которое может обернуться так невыгодно для него.
— И весьма вероятно, что тот управляющий, о котором упоминала ваша светлость, сейчас служит у него, — добавил антикварий.
— Вполне возможно. А так как он протестант, насколько безопасно было бы доверить ему…
— Я надеюсь, милорд, — строго произнес Олдбок, — что протестант так же может быть достойным доверия, как и католик. Сам я вдвойне связан с протестантской верой, милорд. Мой предок Альдобранд Олденбок напечатал знаменитое «Аугсбургское исповедание», и я могу показать вам первое его издание, оно у меня есть.
— То, что вы сказали, мистер Олдбок, не внушает мне ни малейшего сомнения, — ответил граф, — и я говорю не из фанатизма или нетерпимости. Но протестант-управляющий, вероятно, захочет содействовать протестанту, а не католику, если, конечно, мой сын воспитан в вере отцов и если… если он в самом деле жив.
— Мы должны все как следует выяснить, не выдавая себя, — сказал Олдбок. — У меня есть в Йорке друг-литератор, с которым я давно переписываюсь по вопросу о саксонском роге, хранящемся в тамошнем соборе. Мы обмениваемся письмами уже шесть лет и пока могли прочесть лишь первую строку надписи. Я немедленно напишу этому джентльмену, доктору Драйездасту[448], и особенно попрошу его выяснить личность наследника вашего брата, а также — того, кто ведает его делами, и все прочее, что может способствовать вашей светлости в розысках. Тем временем ваша светлость соберет доказательства брака, которые, я надеюсь, еще можно восстановить.
— Без сомнения, — ответил граф. — Свидетели, в свое время укрытые нами от вашего расследования, еще живы. Мой воспитатель, освятивший брак, получал от нас средства к жизни во Франции и недавно возвратился на родину как эмигрант[449], жертва своей преданности закону и религии.
— Вот хоть одно счастливое следствие французской революции, милорд, вы должны это признать! — заметил Олдбок. — Но прошу вас не обижаться. Я буду хлопотать о ваших делах так же горячо, как если бы разделял ваши политические убеждения и вашу веру. И примите мой совет: если вы хотите, чтобы важное дело велось тщательно, передайте его в руки какого-либо антиквария. Вечно погруженные в изучение мелочей, они в значительном вопросе не упустят ничего существенного. Упражнение ведет к совершенству, и воинская часть, которую больше других муштровали для парадов, будет проворнее действовать в день боя. А раз уж мы коснулись этой темы, я охотно прочел бы кое-что вашей светлости, чтобы скоротать время до ужина.
— Я, право, не хотел бы, чтобы из-за меня нарушались ваши домашние порядки, — сказал лорд Гленаллен, — но я ничего не ем после захода солнца.
— Я тоже, милорд, — ответил хозяин дома, — несмотря на то, что у древних было в обычае ужинать. Но я обедаю совсем иначе, чем ваша светлость, и поэтому мне легче обойтись без тех замысловатых и лакомых блюд, которые мои женщины (то есть сестра и племянница, милорд) любят ставить на стол больше для того, чтобы блеснуть своим искусством, чем для того, чтобы удовлетворить наши потребности. Тем не менее жареная баранина, или копченая треска, или несколько устриц, или ломтик ветчины собственного копчения с поджаренным хлебом и кружкой пива, или что-либо в этом роде, чтобы заткнуть входное отверстие желудка перед отходом ко сну, — все это не подпадает под ограничения — как мои, так, надеюсь, и вашей светлости.
