каждого шага. Зато добычу было видно издалека. Тощая косуля, упершись копытцами в дерево, лихо слизывала замерзший мох и жадно жевала. Непуганая добыча была слишком увлечена жалким завтраком. Люция сняла арбалет с плеча и как можно тише зарядила. Косуля пряднула ушами и осторожно опустилась на все четыре узловатые ноги. Пригнула голову и только тут заметила, что за ней следят. Рванула, споткнулась. И рухнула со стрелой в груди. Ева вскрикнула и с силой зажала рот рукой. Косуля забила копытами, хрипя от боли. Но Люция быстро настигла ее и перерезала горло.
— Столько смертей видела, а все вскрикиваешь и охаешь, — усмехнулась гарпия, вытирая нож об снег.
— Прости, — промямлила Ева, понимая, что остальную добычу она уже распугала. Выдохнула клуб пара, взяла себя в руки и пошла по глубоким следам Люции к добыче. Ей приходилось прыгать, чтобы попасть след в след. И почему только эта фурия так широко шагает. Снова не догнать.
Косуля была уже мертва, нужно было только донести ее обратно. Учитывая, сколько они уже прошли — к ночи добрались бы до лагеря. Жаль, придется впотьмах готовить. Перевязав ноги добычи паутиной, Ева позволила дальше фурии управиться самой.
Люция молча, подхватив косулю за ноги, взвалила ее себе на плечи и, выпрямившись, пошла к обрыву на тропу. Ева чувствовала, что той весьма тяжело, но не предлагала свою помощь, боясь оскорбить любимую фурию. Да и чем она могла помочь? Косуля слишком тяжела. Еве оставалось только смотреть на крепкие руки Люции и широкую мощную спину. Пожалуй, фурия могла бы заменить ей и отца, и мать. Мужественность и сила сочетались в ней с простотой и открытостью. Люции много чего недоставало, по мнению Евы, но менять ее не хотелось. Пусть лучше такая, грубая, замкнутая, простая, но почти что родная.
Но паучонок больше не завидовала ей, не пыталась быть похожей. Только мечтала стать полезной. Люции становилось лучше от Евиного лечения, но она все так же избегала разговоров. Она словно не знала, что вообще делать с Евой и о чем говорить. Или просто не считала это чем-то важным и нужным. Была погружена в свои мысли и на автомате заботилась обо всех, кто ее окружал. Или делала вид, что заботилась. Или просто считала это своим долгом. Ева не могла ее понять и просто шагала следом, отсчитывая минуты и часы Люцииной охоты.
— Еще столько же, давай передохнем? — прохрипела фурия, скидывая тушу на землю и перехватывая рукой за ноги.
Ева кивнула, чувствуя, что еще немного, и Люции потребуется ее помощь. Выглядела она неважно, пот струился по вискам и щекам, взгляд затуманился. Еще немного, и снова свернется в дрожащий комок и будет бормотать что-то несуразное и неразборчивое. А ведь прошло от силы часа два пути, ей быстро становится плохо.
Но Люция пока держалась, волоча тушу за собой к обрыву. Ева вышагивал следом, выплетая паутину на случай, если фурия опять сойдет с ума.
Свалив косулю у дерева, Люция осела прямо у обрыва и закашлялась. Паучонок боязливо мялась возле нее, заглядывая в глаза, но даже дотронуться не решалась. Ее беспокоило состояние Люции, вызванное сильнейшим чувством вины, но такое не лечится паутиной, а только поддерживается. Как заставить умирающую фурию перестать себя уничтожать? Как объяснить ей, что она не виновата? Как облегчить ее страдания? И Ева металась, незаметно обматывая голову фурии тончайшей серебряной дымкой. На большее она была не способна. И сколько бы раз в день она не пыталась сделать паутину лучше, так и не продвинулась. Только кровавая была способна подарить Люции почти сутки без безумия и самобичевания. Но каждый день плести ее не представлялось возможным.
Люцифера заткнула рот ладонью и сгорбилась, пытаясь унять дрожь. Ева закусила губу, отпрянув. Фурии с каждым днем становилось все хуже. И Хайме тоже, но его не рвало кровью и не сводило с ума, он просто ходил, как мертвец, тоскуя по кошке. Еве безумно хотелось плакать. От собственного бессилия, бесполезности, слабости. Если бы только она могла облегчить их страдания. Если бы могла вернуть кошку. Но даже замотанная в розовую паутину Химари крепко спала.
— Черт! — огрызнулась Люция, сглатывая скопившуюся кровь. Вытерла руку об штаны и поморщилась от мерзкого привкуса во рту. — Когда я уже сдохну?! — едва слышно прошептала и снова зашлась кашлем.
Ева уселась рядом, свесив ноги в бездну обрыва.
— Ты изменилась, — тихо произнесла она, стараясь не смотреть на мучающуюся фурию. Люция подавила кашель, стиснув окровавленными пальцами горло.
— Да ну? — просипела, отхаркиваясь кровью снова.
— Ты стала, — Ева подняла руки к лицу, сжала и разжала жесткие пальцы, пытаясь подобрать слова. — Ты стала теплее. Человечнее.
Люция усмехнулась, вытирая рукавом губы.
— Ты ошибаешься, Ева. Я жажду отмщения еще сильнее, чем раньше, — она подвинулась ближе и тоже свесила ноги. — Этот мир — Лепрозорий, цирк уродов. И я хочу положить этому конец.
— А раньше было лучше? До войны? — осторожно спросила Ева, нахмурившись. Она не знала другой жизни, но уж Люция-то точно повидала многое. Ей есть с чем сравнить.
Но Люция пожала плечами.
— Мир всегда был таким, какой он есть. Ни лучше, ни хуже. Просто нам кажется, что он все хуже и хуже. Посмотри на кошек, если бы мир катился в ад, они давно бы замучили всех своими жалобами, что родились в раю, а умирают в аду, — усмехнулась она.
— То есть, всегда было плохо? — поморщившись, спросила Ева.
— Тоже нет, — хмыкнула Люция. — Всегда было — нормально, средне. Просто моя жизнь заканчивается, а горе накапливается, поэтому кажется, что ничего хорошего в жизни и не было, — тоскливо протянула она и поджала губы. — А ты взрослеешь и разочаровываешься. Это нормально. Это лучше, чем то, как взрослела я.
— Почему? — помедлив, боязливо спросила Ева. — Почему лучше?
Люция прищурилась и посмотрела на небо, теперь такое далекое и недоступное. Затянутое снежными тучами так плотно, что и лучик заходящего солнца не пробивался сквозь них.
— А я взрослела и очаровывалась. В твоем возрасте я была уверена, что моя жизнь прекрасна, а я вырасту в совершенство. Я была влюблена в каждый уголок этого света, я боялась потерять хоть мгновение. А потом началась война, и мой мир рухнул, разлетелся вдребезги. Нет ничего страшнее разочарования, а оно охватило меня целиком. Впиталось под кожу, растравило душу и изувечило все мои мечты. И некуда было бежать. Не к кому. Все, кто когда-то мог мне помочь — сами нуждались в помощи.
— И не было ничего хорошего? — едва не плача
