Решетка нужной камеры запиралась на простую задвижку, но узник вряд ли мог этим воспользоваться. Он сидел на дне неглубокой ямы не просто на цепи, слишком короткой для того, чтобы свободно перемещаться по своему узилищу, но и в кандалах, еще больше сковывающих движения. На грязный пол бросили охапку пока еще свежей соломы, рядом стояла скамеечка.
Витолд выпрямился нам навстречу. Я замерла, не дойдя до него нескольких шагов. Тот сарай на отшибе, доносящиеся из него визгливые истошные вопли и то, что потом вешали на дереве или сразу выбрасывали в овраг, в крапиву, так и стояли перед глазами. Вдруг стало страшно — а ну как однажды и его тоже… Представить этого мужчину на дыбе, окровавленным и искалеченным, было слишком больно.
Мы застыли, глядя друг на друга. Я боялась моргнуть, боялась отвести взгляд, боялась посмотреть на его руки и плечи и увидеть там следы от раскаленных щипцов или кнута, хотя мне и сказали, что обошлось без пыток. А что там на щеке возле глаза? Просто грязь или ссадина? В темноте не рассмотреть. Он, казалось, постарел и выглядел лет на тридцать пять или сорок. Спутанные волосы, впалые щеки, заметные морщины, светлая щетина. Боль и усталость в глазах.
— Его еще не… — язык не повернулся сказать «пытали».
— Нет, — с заминкой ответил слуга, явно проглотив слово «пока».
— Дайна?
Голос Витолда был тихим и неуверенным — только по движению губ я угадала, что он назвал мое имя.
— Я, — словно кто-то толкнул в спину, сделала шаг. Было темно, факел освещал меня со спины, и выражение моего лица угадывалось с трудом. Может, это и к лучшему. Я должна быть сильной, хотя бы ради него — но именно сейчас мне хотелось разреветься от страха и жалости.
— Ты… все-таки пришла.
Я кивнула — словно холодный обруч сдавил горло, и все слова застряли в нем.
— 3-зачем?
Я покачала головой. Что можно было сказать?
— Мне… хотелось вас увидеть, — это больше всего соответствовало правде.
— А раньше не насмотрелась? Там, в комнате?
Он явно имел в виду свой арест братом Домагощем. Я в ответ яростно затрясла головой. Что мне делать? Как объяснить этот порыв даже самой себе, не говоря уж об этом человеке?
— Я не могла. Не могла не прийти.
Я две недели жила, не видя этих глаз, не слыша этого голоса. Жизнь казалась конченой, но именно теперь она начала обретать смысл. Он здесь. Он жив. Он рядом — только руку протянуть…
— Зачем? Я — оборотень, как выяснилось. Чудовище, которого боятся все, даже сам я себя боюсь. Наверное, меня казнят…
— Нет! — вырвалось у меня. Лишиться того единственного, ради чего стоило жить? Это выше моих сил. — Я вытащу вас отсюда!
— А зачем? Прятаться ото всех, скрываться, таиться в полном одиночестве. Я же зверь. Меня даже в клетку заперли. Они меня боятся…
— Они вас не знают.
— Наоборот, — под отросшими усами шевельнулись губы, сложились в усмешку, — знают очень хорошо. Раз боятся даже случайно дотронуться! Мне даже еду сюда бросают, как цепной собаке — только бы не прикасаться… Словно прокаженному!
Вместо ответа я протянула руку через решетку:
— Витолд.
Цепь от ошейника на горле была коротка, как и та, которая соединяла ошейник с парой ручных кандалов. Преодолевая отвращение (прутья оказались грязными, мокрыми и липкими от слизи), я прижалась к ним, дотянулась… И его пальцы прикоснулись к моим. Самыми кончиками — больше не позволяла цепь.
— Спасибо, — на бледном заросшем лице Витолда появилась улыбка. Та самая, совершенно немужественная, но открытая и светлая. Видеть ее было выше моих сил. Пробормотав что-то вроде: «Извините, мне пора!» — Я вырвалась и кинулась прочь, радуясь, что бивший ему в глаза свет факела не позволял видеть выражение моего лица.
Снаружи меня ослепили белый свет, яркие краски, звуки и запахи внешнего мира, живого, здорового, счастливого. При мысли о том, кто сейчас остался внизу, в затхлом вонючем подземелье — звенеть цепью и смотреть во мрак, на глаза навернулись слезы. Сделав пару шагов, я обо что-то зацепилась ногой и покачнулась, едва не упав.
— Не ушиблись, нет? — Крепкая рука сжимала локоть как тиски.
— Благодарю, — буркнула машинально, и только потом дошло, что этот голос мне знаком. Позволив поставить себя на ноги, я посмотрела на доброхота. Обветренное исхудавшее лицо с заострившимися, как у покойника, скулами. Горбатый нос еще сильнее выдается вперед. Глаза с темными кругами горят нездоровым огнем… человек, который от усталости находится на пределе сил. Но тонкие губы сложились в улыбку, которой — видят боги! — так не хватало сейчас.
— Это вы?
— Это я. Не ждали?
Он выпустил мой локоть, и я тут же обхватила его шею. Коршун стоически вынес мой порыв и, придержав за талию, отстранил:
— Не стоит.
— Простите. — Я мысленно дала себе пощечину. Нашла время для веселья, дура хромоногая! — Но как вы тут оказались? Вы же уехали на этот… как его…
— На суд ордена? — подсказал рыцарь-истребитель. — Он состоялся.
— И?
— Я осужден.
Не передать, что я почувствовала, услышав эти два слова. Не может быть, чтобы это было совпадением! Это не должно быть совпадением! Я не хочу!
— Понимаю ваше возмущение, — мягко произнес Коршун. — Но не вы придумывали эти законы. Чтобы выжить, наш орден обязан строго следовать каждой их букве. Мы имеем право нарушать только законы королевства — если они входят в противоречие с Уставом ордена. Но в моем деле нашли смягчающее обстоятельство, которое даст мне шанс если не искупить свою вину, то заслужить смягчение приговора или даже его отсрочку.
— Что за обстоятельство?
— Вы прекрасно его знаете. Обстановка, сложившаяся в Пустополье. Я должен довести дело с оборотнем до конца. И в этом случае смогу рассчитывать на снисхождение.
— А если не доведете?
— Что мне грозит в таком случае? — Коршун остановился посреди улицы и свысока окинул ее взглядом. — Вы это прекрасно знаете. Король объявил амнистию тем «ястребам», которые в последней войне сражались на стороне врага. Совет Черных каждого принял как бы на поруки. До первого неверного шага, так сказать. В моем случае они просто откажутся от поручительства, и тогда меня арестуют и предадут суду как дезертира. Поскольку я все-таки знаю магию, судить меня будет церковный суд вместе с «орлами». А поскольку Совет Черных наверняка не просто так выдаст мою персону, но и сопроводит выдачу кое-какими документами, думаю, процесс будет коротким, формальным и закончится сожжением на костре.
— Это жестоко, — вырвалось у меня. — Король вас оправдал…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
