конной гвардии. По рассказам современников, этот вельможа отличался необыкновенно добрым сердцем, был очень ласков и обходителен со всеми, правил был самых честнейших, собой красавец, высокого роста и, как говорит Бантыш-Каменский, в молодых летах очень счастлив и любим прекрасным полом.
Под старость он очень пополнел, сделался сутуловат и имел лицо красноватое, покрытое угрями. На военном поприще он дослужился уже при императоре Павле до звания генерал-фельдмаршала и шефа Кавалергардского полка. Император Павел ему пожаловал четыре тысячи крестьян в день своего коронования. Он умер в Москве 8 июля 1801 года и погребен в Симоновом монастыре, где жена его графиня Прасковья Васильевна соорудила придел во имя св. мученика Валентина, упрочив вечное поминовение взносом двадцати тысяч рублей.
Сын его, Василий Валентинович, по словам Карновича[161], был по жене своей одним из первых русских богачей. Он женился на графине Е. Я. Брюс, прапрадед которой, Вилим Брюс, прямой потомок королей шотландских, служил в русских регулярных войсках и умер в Пскове в 1680 году. Младший из его сыновей, генерал-фельдцейхмейстер, а потом генерал-фельдмаршал Яков Вилимович, умер в 1735 году холостым, а старший, Роман Вилимович, умер еще в 1717 году, имел сына и внука графа Якова Александровича, бывшего московским главнокомандующим и имевшего одну только дочь графиню Екатерину Яковлевну.
Неизвестно, как составилось богатство графов Брюсов, но оно было значительно, так как за наследницею их, вышедшею замуж за графа Мусина-Пушкина, было 14 000 душ.
У нее не было детей, а у графов Брюсов – и родственников, так что имение этих последних должно было считаться выморочным. Женившись на графине Брюс, Мусин-Пушкин выхлопотал в 1796 году к своей фамилии прибавку – Брюс.
Несмотря на колоссальное богатство графов Мусиных-Пушкиных-Брюс, дела их одно время были сильно запутаны, и Державину вверена была тогда опека над имениями жены его. Из письма графини видим, что Державин во время своего попечительства над имениями заплатил долгов на 165 000 рублей и привел ее состояние в столь хорошее положение, что графиня «даже терялась в способах изъявить Державину благодарность».
Ранее этого всеми имениями графини управлял муж ее, и, как видно из записки, поданной им императору Александру в 1801 году, поправляя имение жены, он пробовал закладывать свои, чтоб поддерживать дома, заводы и фабрики, принадлежавшие ей. На поддержку всего этого он издержал более полумиллиона, продав свой дом за 370 000 рублей и более 2000 своих крестьян.
Граф был богат и сам; он имел более 20 тысяч душ крестьян и за женой взял еще 14 тысяч. Он жил очень расточительно. Болотов говорит, «что он был во всех щегольствах и во всем луксусе[162] первый во всей Москве».
Никто не равнялся с ним ни в экипажах, ни в нарядах, ни в образе жизни. Одному управителю давал он в каждый месяц по тысяче, а сыну управительскому дал на одни лакомства и увеселения три тысячи! Нынешние графы Мусины-Пушкины происходят по другой линии – от Алексея Ивановича Мусина-Пушкина, получившего графское достоинство в 1797 году. Этот граф владел замечательной библиотекой, погибшей во время московского пожара 1812 года. Он также собирал и биографические сведения о русских писателях; заготовленные им материалы, вероятно, тоже сгорели вместе с библиотекой его.
В местности, где стоял дом Мусиных-Пушкиных, в старину ютилась слобода мастеровых Колымажного двора. П. М. Строев, в своем указателе к «Выходам», производит название последней – Арбат, от татарского слова «арба», то есть телега. По другим, слово «арбат» по-татарски значит жертвоприношение и здесь некогда приносились жертвы татарами.
Несомненно только то, что в царствование Алексея Михайловича здесь жили ремесленники и придворные поставщики. Московский двор никогда не был так пышен, как в век тишайшего царя. Царь окружен был величайшим блеском во всех своих придворных выходах и торжественных появлениях перед народом. За этими местами, где были поселены многочисленные ремесленники царского двора, удержались посейчас названия улиц, соответствующие старым урочищам, как, например, Поварская, Хлебная, Скатертная, Трубная, Курьи Ножки, Калачная и проч.
Кто бы подумал, что у нас за триста лет с большою тонкостью обращалось внимание на розничную торговлю хлебом и мукою, что мука ржаная разделялась на 25 сортов, а пшеничная – на 30? В «Временнике московского Общества истории и древностей российских» мы находим замечательный памятник древней администрации, это «Указ о хлебном и калачном весе». Из последнего видим, как заботливо тогда правительство смотрело за правильностью розничной хлебной торговли и с какою точностию определяло цены хлебу; точность эта даже изумительная по разнообразию цен, которые в ржаной муке простирались до 26 сортов, а пшеничной – до 30 сортов.
Эта заботливость правительства и точность не только важны как исторический факт, указывающий на степень развития гражданственности в Московском государстве в начале XVII века, но даже некоторым образом поучительны как образцовая полицейская мера, необходимая в благоустроенном государстве.
Правительство, как видно из самого устава, поступало в этом деле с большою осторожностью и знанием дела. Кроме лиц, назначенных разрядом, тут же участвовали выборные люди от торговых сотен; мука покупалась на торгу по торговым ценам, потом просеивалась в дело: ржаная на хлебы ситные и решетные, а пшеничная на калачи тертые и коврищатые. Причем накладывалась цена по четвертям: на провоз с торгу в пекарню и обратно, из пекарни на торг на подквасье, на соль, на дрова, на помело, на сеянье, на свечи, за работу мастеровым, на промысел и на пошлины и подати за право торговли; и все это разлагалось на хлебы и калачи по весу и по числу хлебов и калачей алтынных, грошовых, двуденежных и денежных на четверть; и для всего этого составлялась особая роспись, или такса, по которой торговцы хлебом и калачами должны были продавать свой товар, не отступая от таксы ни в цене, ни в весе хлебов и калачей.
Далее определенные правительством надсмотрщики обязывались ходить вместе с целовальниками по торгам и торжкам для наблюдения за точным соблюдением цен и веса против определенной таксы, и на их же ответственности лежало смотрение, чтобы хлебы и калачи были надлежащим образом выпечены и не заключали в себе какой-либо подмеси; причем на торговцов, отступающих от таксы или делающих какую-либо подмесь к своему товару, налагались пени от полуполтины до двух рублей с четырьмя алтынами и полуторы денежками, каковые деньги, равно как и имена подвергавшихся пене, вносились в особо заведенные книги, которые хранились у надсмотрщиков и по истечении известных сроков представлялись в разряд.
В том же указе находим, что в первой половине XVII века в Москве на рынках ржаная
