Теперь оставалось засыпать его песком и булыжниками, и мина будет готова. Тут нужна осторожность, внимательность. Малейшая оплошность, и взрыв неминуем. Работа тяжелая, тем более для изголодавшихся, мучимых жаждой, обессиленных людей.
Прошел час. Все было сделано как надо.
— Друзья мои! — Голос рулевого звучал непривычно серьезно, резко контрастируя с обыкновенным его смешливым тоном. — Наступил самый ответственный и сложный момент. Пан или пропал! Или нам повезет и мы станем свободными, или пещера навсегда погребет нас под своими обломками.
— Все ясно, — произнес Феликс, — в конце концов, надо попытаться так или иначе выбраться из безвыходного положения. Мы ведь не можем сидеть сложа руки. Значит, решено. Не так ли, друзья?
— Все верно! Все верно! — закричали моряки. Они не могли больше мучиться и ждать.
— Можно поджигать, хозяин?
— Давай!
Артур крикнул, сияя:
— Жан-Мари, свечу!
— Вот она, матрос! Сейчас зажгу… Готово! Теперь всем отойти вглубь пещеры. Американцы, французы — назад! Я останусь здесь, чтобы держать свечу. Будь что будет! Знаете, этот огонек — самый красивый, самый яркий и лучистый из всех, которые я видел в жизни. Итак, все — назад.
Прошло десять минут. В пещере царила мертвая тишина. Моряки старались бодриться, однако каждый ощущал ужас. Он проникал во все поры, сковывал движения и дыхание. С виду все были сдержанны и хладнокровны. Но что творилось в душе! Тело била дрожь, глаза широко открыты, сердце то и дело падает куда-то, так что дух захватывает. Каждому мерещилось приближение смерти. С этим ничего нельзя поделать. Ужас приближающегося конца не побороть, не победить, не одолеть.
— Да-а! — протянул Артур. — Мы тут как в пороховом погребе. Я пережил множество аварий, а сколько раз умирал… Но это всегда происходило быстро, не успеваешь опомниться. Так долго, как сегодня, я никогда еще не ждал смерти.
— Скажи, — обратился к нему Феликс, который хоть и не был моряком, но сумел сохранить в этих жутких условиях остроумие и самообладание, — если бы ты вдруг заметил, что фитиль плохо горит, смог бы подойти и раздуть пламя?
— Кто знает, хозяин, быть может, вскоре получите возможность убедиться в этом.
— А ты, Ивон, мой бедный малыш, как себя чувствуешь? Прости, мы заставили тебя столько пережить.
— Месье Феликс, — отозвался юнга, — поверьте, каждый волен распоряжаться своей судьбой сам.
— Парень хорошо сказал, — обрадовался за племянника Беник, — за такой ответ я расцелую тебя, мой мальчик, если только мужчинам можно целоваться. Черт его знает, есть ли в этом вообще какой-нибудь смысл!..
— Двадцать минут! — сказал Обертен, взглянув на часы.
— Черт! Слишком долго, — ответил капитан, потирая лоб.
— Да, минуты тянутся, словно резиновые, — подтвердил Артур.
— А вдруг фитиль погас?
— Да нет! Я чувствую запах гари…
В эту минуту земля загудела и вздрогнула. Затрещали стены, и моряки повалились друг на друга. Раздался глухой взрыв. Пещера на мгновение озарилась ярким, словно молния, светом, мелькнувшим там, у входа.
Все вокруг заволокло едким дымом и погрузилось в кромешную тьму, так что ровным счетом ничего не было видно. К тому же, падая, Ларош задел рукой свечу и нечаянно загасил ее.
Люди начали было пробираться вперед на ощупь, но вдруг хором воскликнули. В глаза бил яркий дневной свет. Ничего прекраснее никто из них в жизни не видывал. Глаза не могли насмотреться.
Внезапно свет померк, и пещера вновь погрузилась во тьму. Но секунду спустя они опять видели солнце, а еще через секунду услышали снаружи гортанную тирольскую песню:
— Ти-ла-ла! Ла-у-ла — ла-у-ли! Выход есть! Ла-у-ла!
Это рулевой, неунывающий рулевой, едва выбравшись на свет Божий, уже славил его, а заодно и себя, придумавшего выход из безвыходного положения.
— Итак! Мадам и месье, не соблаговолите ли выйти наружу! Дверь открыта! Приятно познакомиться, я тут числюсь консьержем[395]. Прошу вас! Эй, Беник! Консьерж к вашим услугам!
— Черт тебя побери, фигляр[396]! Я первый кричу громче всех: «Да здравствует Артур Ларош!»
— Мариус! Скажи, дружище, а как открывают подобные двери в Марселе?
— Слово марсельца! Это отличная работа!
Затворники с криками «ура!» шумной гурьбой выбежали из пещеры. Голоса смешались в единый радостный, беспорядочный гомон.
Путешественники разом взглянули на солнце, которое ослепило, околдовало вышедших из темноты людей. Взявшись за руки, они вдруг умолкли и стояли так, глядя вверх, не в силах поверить в освобождение. За их спинами зияла зловещая темная дыра. Из пещеры еще валил дым, а по краям входа, на камнях, виднелись черные пороховые разводы.
— Все ли здесь? Никто не остался внутри? — спросил Феликс.
— Все на месте, даже собака!
Вместе со своим хозяином Уаруку вышел последним. Услыхав пение рулевого, он взялся было вторить ему, получилось очень смешно. А потом пес принялся бегать вокруг каждого, вилять хвостом и ласкаться.
Однако нужно торопиться. Оставаться опасно. Тем не менее, второпях никто не оставил оружия и инструменты. Когда все необходимое было собрано, беглецы спешно покинули проклятое место.
Друзей гнал прочь не только страх, но и голод, жажда. Теперь, когда их жизням уже ничто не угрожало, терпеть становилось невыносимо.
Генипа прекрасно ориентировался на местности. Знал, где находится ручей. К тому же он нашел разные съедобные растения.
К вечеру у них будет дичь, фрукты, рыба или черепахи.
А пока пришлось заморить червячка плодами капустной пальмы.
__________
Несколько часов спустя все лишения и переживания последних дней забылись, стерлись в памяти. Путешественники разбили лагерь в лесу, наелись, напились и теперь отдыхали, растянувшись на траве. Решено было на всякий случай выставить часовых.
Невероятно, но Генипа, который, казалось, после всех мытарств и мучений первым должен был заснуть мертвым сном, этот самый Генипа со своим неизменным спутником Уаруку только что вернулся откуда-то. Его не было в лагере около двух часов.
То ли от усталости, то ли от волнения, но лицо его побелело, а руки дрожали.
Знаток кураре легонько толкнул Синего человека. Тот проснулся, улыбнулся солнцу, пышной зелени вокруг и спросил:
— Что случилось? Что тебе нужно?
— Пойдем! — коротко ответил индеец.
— Куда?
— Пойдем!
Феликс прекрасно знал, что, если уж Генипа сам не говорит, из него клещами слова не вытянешь. Бакалейщик разбудил остальных. Те зевали и сладко потягивались.
