что у меня есть данные бесспорные»10.
Действия Милюкова, в особенности позднейшие, в дни падения монархии, подтвердили правоту Ключевского. В то же время, как видим, кадеты постоянно действовали «на грани фола», нарушая закон, используя в своих целях завоевания власти левые радикальные силы в Думе и вне ее. Премьер это знал, учитывал.
Приведенные факты свидетельствуют, что первая неудача премьера (крах замысла коалиционного кабинета) имела глубинные корни. Власть и общество разделяла пропасть, конфронтация, уходящая корнями к декабристам, «Колоколу», народовольцам; даже Партия народной свободы, стоящая за нею научная элита в борьбе за конституцию, правовой строй нарушила закон. (Закон жесток, но он закон!) Премьер, желавший быть конституционным, и оппозиция, называвшая себя конституционной демократией, не нашли взаимоприемлемого консенсуса.
«А между тем оба врага были друг другу нужны, — свидетельствует В. А. Маклаков, лидер умеренных кадетов. — Было ошибкой государственной власти воображать, что она одна может все при пассивном послушании населения. И общественность поддалась иллюзии, когда думала, что государственный аппарат ее талантам только мешает. Они дополняли друг друга. Власть грешила пренебрежением к „правам человека“; а общественность не давала себе отчета в объеме тяжелого долга, который лежал на „государственной власти“, для борьбы с антисоциальными инстинктами человека, ленью, эгоизмом, равнодушием к государственной пользе. Только власть могла дать реальную силу общественности, не делая ее преддверием революции; только поддержка общественности делала из государственного аппарата национальную власть, а не подобие военного оккупанта.
Представители государственной власти, как люди ответственные и более опытные, раньше общественности поняли необходимость их совместной работы. Отсюда разочарование их от неудачи подобных попыток, в то время как общественность с „легким сердцем“ переговоры старалась сорвать, грозя „отлучением“ тем, кто согласится „врагам“ помогать, и видя потом в их неудаче оправдание своей тактики и доказательство своей проницательности».
Эту принципиальную разницу в позициях конфронтирующих сторон можно видеть в финале переговоров Столыпина. Он констатировал их неуспех, кораблей не сжигал и никого не винил. 26 июля «правительственное сообщение» объяснило, что «желание правительства привлечь на министерские места общественных деятелей… встретило затруднение вне доброй воли правительства и самих общественных деятелей». Можно ли было мягче сказать? Но «общественные деятели» нашли нужным возразить и на это. Ну как в настоящей войне, где всю ответственность за кровь всегда возлагают на противную сторону.
Письмом в редакцию «Нового времени» Шипов, Львов и Гейден объяснили, что сообщение правительства якобы было неверно: «Поставленные ими условия не были приняты председателем Совета министров». Но ведь и принять «эти условия», смахивающие на ультиматум, премьер не мог, а если бы все же принял, царь немедленно отправил бы Столыпина на длительный отдых без пенсии и мундира. Дело было не в личностях участников переговоров, даже не в их политическом направлении, а в самой «профессии». Столыпин ведь не случайно подчеркивал в ответном письме, что в программе между ними большого разногласия нет. Общественность в помощи ему отказала, потому что не хотела себя компрометировать соглашением с ним. Она хотела все делать сама и одна; пользы от соглашения с прежнею властью она не понимала. Это — все та же идеология, которая предписывала ей требовать превращения Думы в полновластное Учредительное собрание, Верховного суверена. Только в 1917 г. кадетская либеральная «элита» поняла, что это значило — взять все в свои руки.
Вспомним и другое, а именно: еще за десять лет до падения монархии в первых рядах оппозиции видим мы те же лица (Гучков, Милюков, Львов), которые образовали впоследствии ядро Временного правительства и вылетели из последнего через два месяца. Это говорит о многом, позднейший опыт помогает более правильному пониманию их позиции в междумский сезон.
Но и в лагере власти был тоже общий фронт, который шел не только против революции, но и против либерализма как ее союзника. Премьер об этом знал, открыто заявляя о либерализме кадетов. И в лагере власти не решались разъединить этот фронт, чтобы не обессилить себя перед врагом. Потому и опасались тех кандидатов в министры, с которыми сговориться о реформах было возможно, этот импульс страха шел от государя, и с тем из его «окружения», которые не принимали конституционного строя; к ним после 1905 г. примкнули и правые демагоги. Эти два противоположных фронта питали и укрепляли друг друга. Как либеральная общественность зависела от приверженцев «революции», так передовые представители власти зависели от внушений, которые им давал государь и его окружение. Было безнадежной задачей примирить фронт «власти» с фронтом «общественности». Соглашение могло состояться только при условии распадения и того и другого. Нужна была новая комбинация, ее-то и пытался безуспешно провести Столыпин. «Мы» и «они» вплоть до 1917 г. оставались в состоянии острой конфронтации.
Оценивая ситуацию в стране к исходу 1906 г., император писал своей матери (11 октября): «Слава Богу, все идет к лучшему… Сразу после бури большое море не может успокоиться». 17 октября он отмечал в своем дневнике: «Годовщина крушения (царского поезда в Борках в 1888 г.) и мучительных часов прошлого года! Слава Богу, что оно уже пережито!» Это знаменательные строки. Знать, подписание конституционного манифеста воспринималось царем как страшный кошмар, наподобие катастрофы в Борках, подкосившей богатырское здоровье его отца.
«Революция? Нет, это уже не революция, — говорил П. А. Столыпин корреспонденту „Журнала“. — Осенью в прошлом году можно было говорить с некоторой правдоподобностью о революции… Теперь употребление громких слов, как анархия, жакерия, революция, — мне кажется преувеличением». И добавлял: «Если бы кто-нибудь сказал в 1906 г., что через год, в 1907 г., Россия будет пользоваться нынешним политическим строем, — никто бы этому не поверил. Теперешний режим превзошел своим либерализмом самые широкие ожидания».
Но общественность («они») думала совсем иначе. Известная ленинская оценка событий, принятая за основу периодизации исторического процесса, исходит из признания 1907 г. как рубежа, как окончания революции. Волна массовых выступлений резко спала, но зато число терактов резко возросло. «Убийства приняли совершенно анархический характер. Людей убивали „за должность“; убивали тех, до кого легче было добраться; убивали городовых, иных стражей порядка и общественной безопасности, убивали и администраторов, популярных среди населения, — а цель революции отодвигалась все дальше».
«Революционное движение породило полную разнузданность подонков общества», — признавал старейший авторитетный и либеральный «Вестник Европы». Оно действительно вырождалось и разлагалось. Сомнения проникали даже в его верхи, что ярко описано в романе «сверхтеррориста» Бориса Савинкова «Конь
