— Я думала, нога у Пьетро зажила!
Нога-то зажила, да только я говорю о ранах, что нанес ему леопард. — Видя, что девушка близка к столбняку, Антонио заторопился: — Ох! Вы ж не знаете! Черт! Я хотел сказать, Пресвятая Дева! Видите ли, дело было так. — И он вкратце изложил события вчерашнего вечера. — Пьетро был в полном порядке, когда мы с ним простились, — добавил Антонио. — Наверно, он просто захотел проветрить мозги. Да ведь и мне надо кое-кого найти! Можем пойти в палаццо вместе — если, конечно, для вас не зазорно общество калеки.
Антония в приступе благодарности изобразила реверанс. Неуклюжий косноязычный Капуллетто, конечно, не тянул на настоящего кавалера, но своею прямотой невольно располагал к себе. Антония поняла, почему Пьетро столь высокого о нем мнения.
За спиной Капуллетто болтался небольшой мешок. По форме было ясно, что в нем находится книга.
— Скажите, а что у вас в мешке?
Вот, чуть не забыл! Когда мы найдем вашего отца, он поставит свою подпись. Это экземпляр его «Ада». Я сегодня утром купил, для Джаноццы.
Капуллетто продолжал расти в глазах Антонии. Некая Джаноцца, безусловно, пленила парня — ее имя единственное он произносил без запинки. Антония узнала, что Капуллетто сломал ногу накануне, во время забега, который выиграл его друг Марьотто. «Не шарахнись я ногой бог знает обо что, я бы первым пришел. Не повезло, только и всего». Было очевидно, что Капуллетто не держит на Марьотто зла за победу. Иначе дела обстояли со скачками — парень не скрывал отвращения к победителю, некоему падуанцу по фамилии Каррара.
Таким образом, краеугольными камнями сбивчивой речи Капуллетто были три имени — Джаноцца, Марьотто, Марцилио. Антонии эти имена не говорили ничего — или почти ничего. В ее голове не возникло ассоциаций со всадниками на мосту.
В конце концов они наткнулись на знакомого Капуллетто, и молодой человек упросил его доставить Антонию к базилике Сан Зено. К отцу.
Как здравомыслящий человек, Пьетро собирался до полудня проваляться в постели. Однако Данте проснулся чуть свет и обнаружил, что его младший сын так и не появился дома. Поэт не сомневался: Поко подцепил девицу легкого поведения. Пьетро вспомнил о базилике Сан Зено, мимо которой проезжал во время скачек, и предложил отцу осмотреть ее. Исключительно с целью отвлечь его от дурных мыслей. Предложение было принято (Данте не стал говорить Пьетро, что разгадал его намерения), а Туллио Д’Изола предоставил отцу и сыну провожатого.
— Я слышал, ты снова отличился, — начал Данте.
— Да, и вот доказательства. — Пьетро провел рукой по лбу.
— Ты их заслужил, к тому же ничего не дается легко. — Помолчав, поэт добавил: — И все же я рад, что ты спас ребенка.
— Я и сам рад, — отвечал Пьетро.
Внезапно вспомнив о своем обещании навестить донну Катерину, Пьетро сообщил отцу, что должен будет несколько раньше прервать их приятную прогулку. Данте ничуть не огорчился.
— Базилика Сан Зено стоит у реки. Я буду смотреть на воду и работать над «Чистилищем». — Он хлопнул по сумке, висевшей через плечо. — Как видишь, сынок, я хорошо подготовился на случай, если герою понадобится сокрушить очередного великана.
Пьетро не нашелся что ответить. Он двинулся вперед, еле удерживая рвущегося с поводка Меркурио. Юноша специально надел тяжелый длинный плащ, но костыль и щенок выдавали его, и ему то и дело приходилось отвечать на приветствия горожан. Данте несколько раз пытался выражать нетерпение, но все равно улыбался, глядя на сына.
Провожатый указал на синагогу, и отец с сыном потратили несколько минут, чтобы осмотреть ее. В Вероне проживало немало иудеев, однако, за исключением жида Мануила, Пьетро видел их только на рыночной площади. Конечно, в других городах закон обязывал иудеев носить желтые звезды — за счет этих звезд иудей всегда был заметен в толпе. В Вероне же закон этот не действовал, и иудеи по собственной воле и в соответствии со своею верой носили чудные шапки. А поскольку в городе было полно чужестранцев в самой нелепой, на взгляд европейца, одежде, иудеи не привлекали к себе особого внимания.
В базилике Святого Зенона — покровителя Вероны отец и сын провели два часа. Они продрогли до костей, зато узнали немало поучительного, разглядывая гробницы, фрески, витражи и знаменитые двери. Затем Пьетро похромал назад к пьяцца дель Синьория, радуясь, что на беседу с донной Катериной у него еще предостаточно времени.
Замерзший, едва держась на левой ноге (правая от холода просто взбеленилась), проклиная рвущегося с поводка Меркурио и от всей души жалея, что не поехал верхом на Канисе, Пьетро постучался в двери Ногаролы. Дом стоял напротив церкви Санта Мария Антика, позади главного палаццо Скалигеров. Камеристка донны Катерины горячо приветствовала юношу. С него сняли плащ и препроводили наверх, в маленькую гостиную, где горели жаровни. Двери на балкон были открыты для вентиляции.
В комнате царил подозрительный порядок — пожалуй, потому, что беспокойный Ческо еще не научился ходить. Прислуга, наверно, с ужасом ждет того дня, когда малыш сделает первый шаг.
Сам Ческо сидел на коленях у новой няни, в дальнем конце гостиной, так, чтобы его было хорошо видно. Девушка изо всех сил старалась занять малыша разноцветными марионетками с деревянными головами. Марионетки представляли собой классические аллегории пороков и добродетелей. Ческо особенно интересовался алой головой Злобы — голова то и дело ударяла по игрушечному тигру.
«Ну конечно, — подумал Пьетро, прищурившись, — что тигр, что леопард — какая разница».
Меркурио вырвался и бросился к Ческо и прижался мокрым носом к его личику. Малыш засмеялся, когда щенок сначала обнюхал его, а затем лизнул в нос. Крохотные пальчики схватили монету, висевшую на ошейнике.
— Меркурио! К ноге! — тщетно взывал Пьетро.
— Пусть поиграют.
Рядом с ребенком, держа на коленях вышивание, в длинной полосе света сидела донна Катерина. К ней повернуты были два стула. На одном помещался некто, а слуга его навис над высокой спинкой. Пьетро прищурился. Перед ним стоял мавр.
Сидевший на стуле поднялся. Ему казалось около сорока; возраст выдавала только седина на висках. Незнакомец был хорошо одет и хорошо сложен; он был бы даже хорош собою, если бы не одна деталь. Незнакомец минимум на четверть состоял из подбородка. Причем раздвоенного подбородка: Пьетро не мог отделаться от мысли, что в ямке — в ямище! — как раз поместится сустав его пальца. Юношу не оставляло желание проверить, так ли это. Секундой позже он уже пожимал протянутую руку.
