– Спасибо, господин маршал. И вам тоже.
– Знаю. И всей нашей несчастной стране. Идите!
Закатное солнце, сваливаясь в море, прощально ласкало своими лучами гавань и белые дома набережной, понемногу уплывающие все дальше и дальше.
Кен Собеско, Дилер Даксель и Чирр Чолль стояли в толпе на верхней палубе небольшого грузопассажирского теплохода "Капитан Заман" и, не отрываясь, смотрели на удаляющийся берег.
Чирр Чолль негромко всхлипнул и тут же сердито отвернулся и склонил голову, пряча лицо.
– Не надо, – мягко сказал ему Собеско. – Не стесняйся. И не прячь слез. Я знаю, насколько это тяжело, когда навсегда покидаешь родину в первый раз.
Глава 26. Чужие
Штурман Боорк, пожалуй, и не помнил, когда в последний раз оказывался в столь чудесном месте. Изумрудную траву усеивали множество белых цветочков, похоже, забывших, что уже давно наступила осень, и благоухавших, как в разгар лета. Вокруг ровными рядами высились восхитительно корявые невысокие деревца со стволами, будто скрученными из толстенных лохматых стальных тросов. Их листья были окрашены во все возможные оттенки красного – от нежно-розового до густого победного багрянца. Повсюду словно фонарики блестели желто-зеленые глянцевые плоды величиной и формой в два сросшихся кулака.
Боорк был не новичком в космосе, за свою жизнь он понавидал разных планет: от пыльных, высушенных морозом степей околополярных областей Таангураи – до тропического буйства зелени на экваториальном континенте Кэтэркоро. Но этот заботливо ухоженный сад на Филлине восхитил его просто идеальным сочетанием дикой прелести природы и человеческого рационализма. В это место можно было бы легко влюбиться, если бы не…
Протянув руку, Боорк сорвал один из плодов пожелтее и, впившись в него ногтями, разорвал его напополам. Взору открылась нежная розово-оранжевая мякоть и темная сердцевина, наполненная множеством мелких светло-коричневых шариков-зерен. Поколебавшись, Боорк осторожно откусил маленький кусочек. Мякоть была еще слегка твердоватой и немного терпкой на вкус, но все равно это было намного лучше, чем приторно-сладкие фруктовые консервы, входящие в его офицерский рацион.
Через дюжину-другую дней плоды окончательно созреют, но в этом году некому будет собрать урожай. Да и сад этот – чудом уцелевший клочок зелени посреди черного пожарища, которое оставили после себя бомбы "Драконов", шесть дней назад готовивших "безопасный периметр" для посадки корабля.
И Боорк, и старший штурман Маард могли гордиться этой посадкой. В отличие от многих своих коллег, они посадили корабль, не отклонившись и на сотню метров от расчетной точки, причем, не имея даже примитивного полевого маяка. О, если бы вся его служба в Военном Космофлоте состояла только из технически безупречных взлетов и посадок или свободных полетов в открытом космосе! Тогда бы… Но к чему пустые сожаления? Жизнь редко оказывается милосердной к кому бы то ни было. И даже в шелесте осенней листвы слышится настойчивый рефрен: "Чужак, кто ты? С чем ты пришел сюда? Что ты сделал с нашей землей?…"
Позавчера, во время первой прогулки по окрестностям, вначале было даже интересно смотреть, как выглядит по настоящему то, что он знал только как символы на компьютерной карте. Вот это зеленое пятнышко, утыканное скучными рядами схематично нарисованных деревьев, на самом деле оказалось роскошным садом, совершенно очаровавшим Боорка. Вон та ровная площадка, уже размеченная под космодром и прочие службы будущей базы, – широким полем, где словно язвы чернели выжженные проплешины, а землеройные машины, по крышу перемазанные ароматным липким соком, подминали под себя ряды стройных полутораметровых растений, увенчанных тяжелыми кистями иссиня-черных продолговатых ягод. А та россыпь кубиков с краю карты раньше была деревней – обычной деревней, каких наверняка было много в этой стране под названием Венселанд, на южном берегу Срединного моря, в благодатной полосе субтропиков, достаточно далеко от иссушающего дыхания Великой Пустыни…
Там Боорк впервые увидел воочию, как выглядит разрушенное человеческое жилье. Причем не рассыпавшееся от старости, брошенное или пришедшее в упадок – такое он неоднократно видел и на своей родной планете. Нет, эти дома были убиты, убиты ночной смертью, пришедшей с неба. Некоторые еще стояли как смертельно раненые часовые, с целыми фасадами, выкрашенными в веселый голубой или спокойный песочный цвет, с гостеприимно распахнутыми узорчатыми ставнями, с торчащими балками крыш, словно пытавшимися удержать остатки настила. Другие, словно выбившиеся из сил старики, завалились набок, подальше от зияющих кратеров, откуда еще тянуло дымом. Третьи… От третьих не осталось уже ничего, и только обнажившиеся фундаменты или остывшие от жара разбросанные кирпичи свидетельствовали, что на этом месте стояли дома, а в них жили люди… Накануне в деревне успела поработать команда обеззараживателей с портативными огнеметами, и от развалин тянуло странным сладковатым душком сгоревшей плоти.
Вот тогда Боорку и стало по-настоящему плохо. Просто плохо ему стало гораздо раньше, когда после конфуза с дежурством на посту наружного контроля ему поручили анализ данных воздушной разведки. Это были снимки, сотни, тысячи снимков, фиксирующих последствия атак сил вторжения на филлинские города. Снимков, на которых камеры бесстрастно запечатлевали разрушенные городские кварталы, рухнувшие мосты, взорванные заводы.
Эти снимки уже начали сниться Боорку в ночных кошмарах. Это был его личный вклад в разрушение целой планеты, куда он, именно он, пришел незваным гостем и жестоким захватчиком. Боорку было больно и страшно, он ощущал себя крохотным винтиком огромной безжалостной машины, но ни остановить, ни замедлить, ни даже вывинтиться из нее он был не в состоянии. Несколько раз в своих сводках он преувеличивал степень разрушения городов, показывая все 12/12, когда надо было показать 6/12, и 9/12 или 6/12, когда объект был только слегка затронут. Он надеялся, что город, уже числящийся успешно обстрелянным, не будут бомбить повторно. После каждого раза он со страхом ждал разоблачения и одновременно стыдился своего страха и страдал, что делает слишком мало. Случись поблизости психоаналитик, он бы безошибочно решил, что Боорк находится на грани сумасшествия или, в лучшем случае, нервного срыва.
Посмотрев на часы, Боорк с огорчением понял, что ему пора возвращаться. С начала вторжения они перешли со стандартного времени на местное, что создавало дополнительные неудобства. Филлинские сутки почти точно равнялись двадцати восьми стандартным часам, из-за чего рабочий день казался бесконечным, а на отдых все равно не хватало времени. Хорошо хоть, сегодня ему повезло: со своей прогулкой он попал на пересменку, и в саду никого не было, кроме него. Впрочем, многим членам экипажа, чаще бывавшим на свежем воздухе, сад уже наскучил. Поговаривали, что самые отчаянные головы даже отваживались лазить за сувенирами в брошенные дома или отправляться на морское побережье, самую границу тридцатикилометровой зоны безопасности, где несмотря на постоянно идущие работы по строительству охранного периметра и регулярное прочесывание местности еще попадались местные жители.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
