У этой превосходной четы есть один-единственный сын, лет девятнадцати, юноша, какого только можно было бы просить у бога для увенчания их счастья. И ничто не смущает их счастья, кроме забот и опасений за жизнь и благополучие обожаемого их чада.
Старинный наш приятель имел несчастье родиться младшим сыном, предназначен был стать законоведом и даже начал выступать в суде, но сам не почел себя способным блистать на этом поприще и питал мало склонности к сему занятию. С отцом он не поладил, ибо женился по любви, не помышляя о богатом приданом, и потому не имел никакого дохода, кроме того только — весьма скудного, — который приносило ему хождение по делам; ожидаемое приращение семейства повергло его в беспокойство. Тем временем умер его отец, которому наследовал старший сын, олух, большой любитель охоты на лисиц; забросив все свое хозяйство, он умел только угнетать и обижать слуг и в течение нескольких лет довел имение до такого состояния, что от полного разорения спасла его смерть от горячки, непременного следствия разгульной жизни.
Чарльз, с полного одобрения жены, порешил немедля прекратить хождение по судам и удалиться в деревню, хотя от такого намерения каждый, у кого он спрашивал совета, решительно его отговаривал. Те, кто был уже умудрен опытом, уверяли, что в деревне придется ему тратить вдвое больше денег, чем приносило его имение; уверяли, будто он, чтобы жить, как джентльмен, должен будет завести кареты и лошадей, и собак, и соответствующее число слуг и держать хороший стол для приема соседей; что занятие сельским хозяйством есть тайна, ведомая только тому, кто знал его с колыбели, и успех сих занятий зависит не только от ума и трудолюбия, но и от упорства и рачительности, чего никак невозможно ждать от джентльмена, а посему-де попытки джентльменов всегда кончались неудачей, и многие из тех, кто тщился вести хозяйство у себя в имении, разорялись начисто. Уверяли даже, что ему дешевле будет покупать сено и овес для скота и лошадей и доставать на рынке живность, яйца, зелень и любые предметы домашнего обихода, чем добывать у себя дома.
Сии уверения не отвратили мистера Деннисона, ибо они зиждились главным образом на предположении, что он вынужден будет вести жизнь беспутную и расточительную, которую он и его супруга в равной степени ненавидели, презирали и вознамерились избегать. Он ставил своей целью сохранение телесного здоровья, спокойствия духа и особливо семейного мира и покоя, которого не может смутить недостаток в деньгах и нарушить страх перед бедностью.
Он был весьма умерен в рассуждении своих нужд и даже жизненных благ. Нуждался он только в свежем воздухе, чистой воде, приятных прогулках, простой пище, пригодном жилье и благопристойном платье. Ежели невежественный крестьянин, не одаренный от природы особой прозорливостью, рассуждал он, может прокормить большую семью и даже иметь достаток, трудясь на ферме, за которую он платит помещику две-три сотни фунтов ежегодной ренты, то ужели он сам не пожнет плоды своего трудолюбия, не только не уплачивая никому никакой ренты, но, напротив, получая в год наличными от трехсот до четырехсот фунтов? Он знал, что земля — мать милостивая, дарующая плоды всем своим чадам без разбора.
Старательно и с любовью изучил он теорию земледелия и убедился, что нет тут никакой тайны, которую он не мог бы постигнуть неустанным прилежанием. Что до необходимых издержек по домоводству, то он весьма заботливо их подсчитал, и ему стало очевидно, что все заключения его друзей были ложны. Убедился он, что, освободившись от наемной платы за дом, он сберегает не менее шестидесяти фунтов в год да почти столько же, если воздержится от мелких и непредвиденных издержек; узнал он также, что даже говядина у деревенского мясника стоит на двадцать процентов дешевле, чем в Лондоне, что же до живности и прочих предметов домоводства, то цена им вдвое дешевле, чем в городе, а помимо сего, он может сделать значительные сбережения на нарядах, ибо отныне стал свободен от тиранства нелепых мод, изобретенных невеждами и непреложных для глупцов.
Что касается до той опасности, которую якобы таило соперничество с богачами в убранстве дома и в роскоши, то она нисколько его не беспокоила. Ему перевалило уже за сорок, полжизни он провел в труде и заботах и хорошо узнал своих ближних. Нет на свете более презренного человека, чем тот, который с доходом в пятьсот фунтов в год тщится соперничать в издержках с соседом, чей доход впятеро больше. Тщеславие его не только не может скрыть, но, напротив, еще более обнажает его бедность, и суетность его предстает в еще более постыдном виде, ибо вызывает осуждение и пробуждает любопытство.
Нет ни одного семейства в графстве, ни одного слуги в собственном его доме, ни одного крестьянина в приходе, кто бы не знал, с точностью до фартинга, сколько дохода приносит его имение; и все они смотрят на него с презрением или с жалостью. Удивительно, почему сии рассуждения не приходят в голову людям, находящимся в затруднительном положении, и почему они не возымеют благодетельных последствий!
Неоспоримо, что из всех страстей, свойственных человеческой натуре, ни одна так не вредит разуму, как суетность; иногда оный разум бывает так поврежден, что ищет позора и усматривает наслаждение в том, чтобы носить клеймо бесчестья.
Я вкратце описал вам мистера Деннисона и его положение в ту пору, когда он переехал в свое имение, но посланец, который доставит письмо в ближний город на почту, вот-вот отправляется в путь, и поэтому я отложу то, что имею сказать по сему предмету, до следующей почты, когда вы снова получите весть от преданного вам М. Брамбла.
8 октября
Доктору Льюису
Снова, любезный доктор, я берусь за перо, дабы развлечь вас.
Утром, на следующий день после нашего приезда, гуляя вместе с другом моим, мистером Деннисоном, я не мог удержаться, чтобы не выразить своего восхищения окружающей нас местностью, поистине очаровательной; особливо я восхищался расположением рощиц, которые равно служат защитой его усадьбы от ветров и украшением ее.
— Когда двадцать два года назад я вступил во владение сей землей, — сказал мистер Деннисон, — не было ни одного деревца ближе чем в миле от дома, если не считать старого запущенного фруктового сада, приносившего одни только листья да мох. Приехал я в пасмурный ноябрьский день и нашел дом в таком состоянии, что по справедливости его можно было назвать «замком запустения». Двор зарос крапивой и репейником, а сад — такой густой сорной травой, какой я еще не видывал; ставни были сломаны, стекла в окнах разбиты, в печных трубах гнездились совы и галки.
