Вряд ли мы когда-нибудь точно узнаем, за что распекал Ворошилов Конева и Булганина. Климент Ефремович явно подозревал, что Рокоссовский вместе со штабом сбежал, бросив 16-ю армию в окружении на произвол судьбы. Но Константин Константинович предъявил приказ Конева от 5 октября, которым штабу 16-й армии предписывалось 6-го прибыть в Вязьму и взять под свое командование выдвигавшиеся туда войска. Последующий гнев Ворошилова мог быть вызван двумя причинами. Либо Конев и Булганин, как утверждал Жуков, пытались ложно обвинить Рокоссовского в бегстве с поля боя. Либо Ворошилов заподозрил, что Конев специально отдал такой приказ, чтобы спасти симпатичного ему командарма от гибели в окружении. В мемуарах Конев как раз и цитирует «злополучный приказ», защищая Рокоссовского от несправедливых нападок и доказывая, что приказ вручил командарму некий подполковник Чернышев, погибший на обратном пути. Поэтому мне кажется более правдоподобной вторая версия. Ворошилов счел, что приказ Конева диктовался не оперативными соображениями, а стремлением спасти Рокоссовского. Вряд ли на самом деле это было так. 5-го числа Конев еще не представлял масштаба катастрофы и не мог знать, что из окружения почти никто не уйдет. Но, в любом случае, этот коневский приказ во многом определил дальнейшую судьбу Рокоссовского. Не будь его, Константин Константинович, скорее всего, погиб бы в окружении или попал в плен. Не было бы будущей славы, не было бы парада Победы, которым он командовал, не быть бы ему маршалом Польши
Георгию Константиновичу было мучительно сознавать, что назначением на пост командующего Западным фронтом он в какой-то мере обязан своему будущему недругу Коневу. Вот и придумал обидную для Ивана Степановича легенду о будто бы чуть не свершившемся его, Конева, расстреле и своей роли спасителя. В действительности же Сталин Конева в катастрофе не винил. В 1965 году Иван Степанович рассказывал о событиях тех дней Симонову: «Именно тогда он (Сталин. — Б. С.) позвонил на Западный фронт с почти истерическими словами о себе в третьем лице: „Товарищ Сталин не предатель, товарищ Сталин не изменник, товарищ Сталин честный человек, вся его ошибка в том, что он слишком доверился кавалеристам, товарищ Сталин сделает все, что в его силах, чтобы исправить сложившееся положение“ В мемуарах Конев относит эти слова Сталина к ночи с 3-го на 4-е октября, когда Верховный так и не решился санкционировать отход на гжатский рубеж. „Вот тут Конев почувствовал, — комментирует Симонов, — крайнюю растерянность Сталина, отсутствие волевого начала. А когда на фронт приехал с комиссией Молотов, который, вообще говоря, человек крайне неумный… вот тогда при участии Молотова попытались свалить всю вину на военных, объявить их ответственными за сложившееся положение, — вот тут у Конева возникло ощущение, что Сталин не соответствует… представлению о чем-то бесконечно сильном“.
Если такой разговор Сталина с Коневым, действительно, имел место, то получается, что в поражении октября 41-го Иосиф Виссарионович винил, прежде всего, «кавалеристов» — Буденного, Ерёменко и, быть может, командарма-16 Рокоссовского, а не Конева — артиллериста и пехотинца. Не исключено, что именно Рокоссовского Молотов намечал в качестве «козла отпущения». К счастью, Константин Константинович, по совету своего начальника штаба М.С. Малинина, захватил с собой в штаб фронта «злополучный приказ» и рассеял подозрения. Буденному же не повезло. Конев первым связался со Ставкой и, докладывая о прорыве, основную вину возложил на Резервный фронт.
Но, справедливости ради, следует признать, что для командования фронтом Семен Михайлович был не самой подходящей фигурой. Еще с гражданской войны он привык быть непосредственно в войсках, с бойцами. В мемуарах, описывая маневры 40-го года, Буденный простодушно рассказал, как, увидев, что снаряды атакующих танков рвутся далеко от цели, сам сел в головной танк и лично возглавил атаку. Танк едва не свалился в овраг, но смог первым достичь позиций артиллерии «противника». Когда он подъехал к наблюдательному пункту на танке, Тимошенко сердито бросил: «Кто вам разрешил участвовать в атаке?» «Убежал командующий, а мы тут его ищем», — усмехнулся Шапошников. На защиту Буденного встал Мерецков: «Танкисты, узнав, кто в головной машине, значительно усилили темп атаки». Все же при разборе учений Тимошенко мягко пожурил Буденного: «А Вам, Семен Михайлович, советую не в танк садиться, а быть на КП и руководить войсками. Это в гражданскую войну с шашкой наголо мы мчались за вами в атаку. Но те времена давно прошли, да и танк — не лошадь».
Однако и в Великую Отечественную войну Буденный все норовил быть в боевых порядках войск, чтобы самому видеть ход сражения. Вот и в октябре 41-го он выехал в 43-ю армию помочь командованию организовать отражение немецкого наступления. На участке этой армии в результате удалось не допустить прорыва, зато управление другими армиями Резервного фронта было нарушено, и они оказались разбиты. Но Семен Михайлович был национальным героем и безоговорочно преданным Сталину человеком. Наказывать его было никак нельзя. Ерёменко же был тяжело ранен 13 октября при бомбежке его КП. Судить раненого генерала было тоже не совсем удобно. Да и три армии Брянского фронта, хотя и попали в окружение, но сумели вывести к своим гораздо больше людей, чем войска Западного и Резервного фронтов, и спасли даже некоторое количество боевой техники. Это произошло, правда, не из-за каких-то особо умелых действий Ерёменко, а только потому, что против Брянского фронта оказалось относительно меньше неприятельских войск, особенно пехоты, чем против соседних фронтов. Однако тот факт, что значительной части сил Брянского фронта удалось спастись, позволил создать мощную оборону на подступах к Туле. Танковая армия Гудериана не смогла захватить город, и план обхода Москвы с юга провалился. Так никто из генералов и не был осужден или хотя бы понижен в звании за катастрофу под Вязьмой и Брянском.
Когда Жуков 11 октября вступил в командование Западным фронтом, положение советских войск было незавидным. Основные силы оставались в окружении, и шансы на их успешный прорыв таяли с каждым днем. Руководство войсками в «котле» пытался осуществлять командующий 19-й армией генерал-лейтенант М.Ф. Лукин. Жуков вспоминал: «В тылу войск противника… все еще героически дрались окруженные войска 19, 16, 20, 24 и 32-й армий и опергруппа Болдина, пытаясь прорваться на соединение с войсками Красной Армии. Но время командованием Западного и Резервного фронтов было упущено (в том числе и самим Георгием Константиновичем, который за 3 дня командования Резервным фронтом не предпринимал никаких попыток организовать прорыв или деблокирующий удар силами уцелевшей 43-й армии. — Б. С.), и их попытки прорыва были безуспешны. Командование фронтом и Ставка помогали окруженным войскам в их борьбе авиационной бомбежкой противника, сбрасыванием продовольствия и боеприпасов. Но ни фронт, ни Ставка тогда большего ничего не могли сделать для окруженных войск в их тяжелой обстановке. Упорная и героическая борьба окруженной группировки задержала главные силы противника на значительное время, и мы воспользовались им, чтобы лучше подготовить оборону для отражения ожидаемых ударов врага на Москву».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
