– Это не болезнь, Джал. На тебя это не перейдет. Джал грустно улыбнулся.
– Тогда что это? Ты это знаешь? Алазариан молчал.
– Конечно, не знаешь, потому что такова природа магии. Она потаенная, темная. Она никогда не показывает своей сути.
– Знаешь, что меня пугает больше всего, Джал Роб? Люди вроде тебя. Бог мой, ты же священник! Тебе положено помогать людям, а не отталкивать их. Всякий раз, когда я сталкиваюсь с кем-то вроде тебя, мне становится страшно, потому что я не знаю, что обо мне подумают и что со мной сделают, если узнают, что я наполовину триец или владею магией. Вот что меня пугает. Попробуй хоть немного пожить с этим, а потом говори о страхе.
По ту сторону костра Джал Роб посмотрел на Алазариана и смущенно покраснел.
– Тебе не нужно меня бояться. Бог – это любовь. В Его сердце найдется место для каждого. Даже для тебя.
– Никакими молитвами и разноцветными витражами не изменить моей природы, Джал, – с горечью сказал Алазариан. – Ничем не заставить людей от меня не шарахаться.
– О, тут ты не прав, – возразил Джал. – Не путай храмы с Богом. Моя вера – не в этом. Храмы и песнопения – это поэзия моей веры. Они дают мне утешение, но и только. – Он пересел чуть ближе к Алазариану, обогнув костер и оказавшись на расстоянии протянутой руки. – Я нахожу Бога в каждой песчинке, – заявил он, – а не в творениях рук человеческих.
– Но ты обожал Собор Мучеников. Я же знаю. Я запомнил это с того момента, как до тебя дотронулся.
– Это было удивительное здание, – признал Джал. – По-моему, это самое великолепное здание, которое когда-либо существовало в мире.
– Моя мать тоже его любила, – сказал Алазариан. – Ей хотелось когда-нибудь меня в него отвести. Кажется, она мечтала, что там пройдет мое бракосочетание. Только Элрад Лет никогда бы этого не допустил. Он ненавидит столицу Нара и церковь.
– Уж я-то это прекрасно знаю, – согласился Роб. Алазариан вздохнул.
– Я очень любил мать. Теперь, когда ее не стало, я никак не могу себя найти. Она единственная меня любила, не считая деда. А он… ну, ты знаешь.
Джал Роб не сказал ни слова. Он просто наблюдал за Алазарианом во всполохах костра, не мешая ему изливать яд, накопившийся в его душе за короткую жизнь.
– Элрад Лет – настоящее чудовище, – прошептал юноша. – Он все время бил мать. У нее даже остался на лбу шрам от перстня, который он носит. Я всегда пытался ее защитить, но я был настолько меньше! Я не мог с ним справиться. – У Алазариана задрожали губы. Он почувствовал, что у него перехватывает горло. – Один раз он начал душить мать. Я бросился на него и сказал, что убью его. Мне было еще совсем немного – лет двенадцать, кажется. Он…
У Алазариана пропал голос, и он вынужден был отвести взгляд.
– И что? – подтолкнул его вопрос Джала. – Что было потом?
– Он снял ремень и выпорол меня, так что у меня вся спина была в крови, – прошептал Алазариан. – Ему было все равно, что я громко кричу, и что мать умоляет его перестать. Он бил меня почти час. Я слышал собственный плач. Казалось, это плачу не я сам, а кто-то другой – он все плакал и плакал… – Алазариан покачал головой, не понимая, как подобное могло быть правдой. – А когда он кончил меня бить, он утащил меня наверх, в мою спальню. Там был маленький чулан – в него едва помещался человек. Он запер меня там. Я сидел в чулане два дня, и только тогда он меня выпустил. И когда я оказался на свободе, то из-за темноты ничего не видел. Мои глаза… – Алазариан прижал ладони к глазам. – Я ослеп.
Он обвел взглядом темную пещеру. Иногда в тесных помещениях он все еще начинал кричать.
– Боже правый! – прошептал Роб.
Потрясенный священник смотрел на Алазариана, а тот, впервые рассказав другому человеку этот эпизод, почувствовал себя совершенно обессилевшим.
– И знаешь, что хуже всего, Джал? – спросил он. – Другого отца я никогда не знал. Сколько бы он меня ни бил, какая-то часть моего существа все равно жаждала его признания. Но он меня никогда не принимал.
Алазариан закрыл глаза. Эта исповедь довела его почти до слез. Ему было стыдно признаваться в таком извращении, но он искренне хотел добиться любви Элрада Лета. Неправильно было иметь только материнскую любовь, когда отец был так близко.
В пещере наступила потрясенная тишина. Алазариан чувствовал на себе пылающий взгляд Джала Роба. Если бы не гроза, Алазариан сейчас сбежал бы.
– Алазариан, встань, – неожиданно приказал Джал Роб. Открыв глаза, Алазариан увидел, что священник стоит рядом с ним.
– Что такое?
Лицо священника ничего не выражало.
– Встань. Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Алазариан опасливо встал на ноги.
– Куда мы идем?
– Наружу. – Джал Роб направился к выходу из пещеры и наклонился за луком и стрелами. Приостановившись там, он обернулся к Алазариану. – Ну, идешь?
Алазариан чуть не онемел от изумления.
– Но ведь дождь…
– Это не важно, – мягко ответил священник.
Он вышел под дождь, не обращая внимания на тучи и далекие раскаты грома. Алазариан секунду не двигался, пытаясь понять, что случилось со священником. Была ли это жалость? Он не знал. Однако он поспешно пошел за священником. Дождь стал слабее, но все равно он быстро промок. Джал Роб остановился посередине раскисшей дороги и осмотрелся.
– Вон там, – объявил он, указывая на толстую сосну, пробившуюся сквозь каменистую землю. – Вот наша мишень. – Он протянул лук Алазариану. – Бери.
– Но я не умею стрелять, – удивленно сказал Алазариан. – Что мне надо делать?
– Я тебе покажу. Бери.
И Алазариан взял лук, держа его так, как его держал Шинн. Потом он натянул правой рукой тетиву. Джал Роб достал из своего колчана стрелу. Волосы у него уже пропитались водой. Алазариан почувствовал, что сапоги у него наполняются водой, но ему это было все равно. Священник взялся за руки Алазариана и установил его пальцы на луке и тетиве. -От тепла его тела Алазариан задрожал. Сколько времени прошло с тех пор, как к нему кто-то прикасался?
– Вот так, – сказал священник рядом с его ухом. Он осторожно помог Алазариану натянуть тетиву. – Закрой левый глаз. А правым смотри на ствол вон того дерева, понимаешь?
Алазариан кивнул, но на самом деле он не видел мишени: дождь и слезы слепили ему глаза.
24
Его звали Рыжим Оленем.
В двадцать семь лет он был старшим в клане своего отца и потому стал его предводителем после смерти старого вожака. Он был стройным, как тростинка, зеленоглазым, с обветренной кожей, а голос его звучал, словно звон хрустального бокала – красиво и сильно. Поскольку его клан был главным на Восточном Высокогорье, он был главой целого народа, но этот груз его молодые плечи несли без труда. Судьба выбрала его править Высокогорьем – так же как избрала его повелевать латапи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
