— Серпетис, ты не можешь пойти с нами, — говорит мне Унна, когда после дневной трапезы у сугрисов я возвращаюсь в палатку. Она уже там, и ее лицо кажется каким-то раздутым из-за слез, которые еще блестят в глазах. — Я говорила с Инетис, но… если в Шин еще не дошла зараза, тебе туда нельзя.
Она накладывает мне новую повязку и смотрит на рану, вокруг которой все расползается холодная чернота. Я не ощущаю прикосновений ее пальцев к этой холодной черной коже. Не ощущаю боли, когда она касается раны. Ничего.
— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я. — Это бесполезно. Оставь лекарства тем, кому они нужны. В Шине они вам понадобятся.
Я не могу ничего поделать с собой — голос звучит резко и почти грубо. Но она слишком близко, и я не могу ничего не чувствовать — не тогда, когда ее лицо так живо напоминает мне о ночи в конюшне, не тогда, когда гибкое тело, спрятанное под теплой одеждой, оказывается так близко к моему
Я смотрю на Инетис, которая носит моего ребенка, и внутри пусто. Я сжимал ее в своих объятьях до боли. Я целовал ее губы, слушал ее сбивающееся дыхание — и сердце мое спокойно бьется в груди, когда она проходит мимо.
Я слышу, как Унна называет мое имя — и кровь вскипает при звуке ее тихого голоса. Она поднимает голову — и я снова вижу взгляд, который в ту ночь заставил меня позабыть обо всем в этом мире.
Но это магия заставила меня ее пожелать, и это чары Энефрет заставили меня поддаться этому желанию. Не страсть и не любовь — ведь мне не нравится это тонкогубое лицо со шрамом, не вызывают похоти эти узкие бедра и плоская грудь, и этот тихий голос, словно боящийся нарушить тишину, совсем не кажется томным. Энефрет создала между нами связь с помощью магии — и только. Но теперь магии нет, и от этих воспоминаний мне нужно избавиться любой ценой.
— Я не теряю надежды, — говорит Унна, и я отвлекаюсь от своих мыслей и вспоминаю о сути нашего короткого разговора.
— Ты не теряешь веры в Энефрет, — поправляю я. — Ведь так? Думаешь, что раз она позволила вам однажды вернуть меня с края смерти, то теперь точно не даст умереть? Я видел ее, я же тебе говорил. Она обещала вернуть Асморанте процветание после этой войны, и она это сделает. Но она не обещала, что я переживу войну, так что у вашего путешествия, как видно, другая цель.
— Мы пришли сюда, чтобы спасти тебя, — говорит она. — Ребенок позвал нас сюда, и я ходила и искала тебя на поле боя, в снегу, среди других тел…
Голос Унны замирает, когда она натыкается на мой взгляд. Уже молча она завязывает узел, поднимается, поднимает таз с грязными повязками. И неожиданно, словно решившись, говорит:
— Мы уходим вечером. Инетис ждет от сугрисов вести для фиура Шинироса. Если хочешь, я передам что-нибудь для фиура… или твоего отца. Из Шина вести наверняка побегут в Асмору…
— Я думаю, ему и так сообщат, что я умер, — говорю я.
Чего она хочет? Прощания со слезами? Признания на смертном ложе? Или слов о том, что мне страшно, и что я не хочу умирать?
— Прощай, — говорю я и отворачиваюсь.
Я слышу, как она разговаривает где-то в другом конце палатки с Глеей, но лежу с закрытыми глазами и притворяюсь, что сплю, пока не засыпаю на самом деле. Солнце клонится к закату. Раненые кричат, что не хотят умирать, кто-то стонет, и вскоре воины затаскивают в палатку окровавленное тело — один из солдат попытался вырезать черноту из своей раны походным ножом. Он сопротивляется так упорно, что его оставляют в покое. Все боятся ран, боятся заразы, которая тут же вонзит в плоть свои зубы. Я оглядываюсь вокруг, когда женщины начинают разжигать по палатке свет. Беспрерывные жалобы и запах снадобья угнетают и без того подавленное настроение. Я слышу торопливые шаги — мимо проходит Глея, и на мой оклик она не останавливается и даже не замедляет шага.
— Вы бросаете нас! — выкрикивает один из раненых. — Вы же лекари, вы должны лечить, а вы бросаете нас!
Но она не оборачивается, хотя наверняка чувствует на своей спине наши взгляды. Ее помощницы торопливо раздают снадобья и тоже спешат прочь, словно боятся не успеть.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Правительница раздала всем какие-то магические метки, — говорит один из раненых, и голос его разносится по почти пустой палатке. — Магические! Откуда здесь взялась магия, если ее нет? Почему правительница не может спасти нас, если магия не покинула ее?
Он почти кричит, и от этого мне становится тошно. Если принять смерть — так принять ее, как подобает воину. Если умереть от ран, то без стона и крика, как солдат, отдавший жизнь за свою страну.
Я поднимаюсь и выхожу из палатки, и словно попадаю в другой мир, освещенный последними лучами солнца. У палатки Инетис собрался народ, а сама она стоит в окружении Унны, Л’Афалии и Цилиолиса и оглядывает всех взглядом, который я никогда у нее не видел.
Она смотрит на них, как правительница. Как син-фира, решающая, кому жить, а кому умереть. Она не похожа на ту, что я встретил в доме Мастера посреди вековечного леса. Из ее глаз исчезли неуверенность и страх. Она наполнена магией до краев, и воздух золотится и еле заметно гудит вокруг ее тела.
— Если ты здорова, у тебя появится моя метка, — говорит она, протягивая руку и касаясь раскрытой ладони Глеи, подошедшей к ней. — Всех, кто отмечен, мы заберем с собой. Если ты больна, ты останешься здесь.
Инетис отнимает руку, и лицо Глеи, когда она оглядывается вокруг, светится от радости. Она здорова и может уйти. Я замечаю неприкрытую ненависть на лицах стоящих поодаль воинов, среди которых — две лекарки. Видимо, им повезло меньше.
— Все прошли? — спрашивает Цилиолис, повысив голос. — Если вы не отмечены, вы не сможете уйти с нами. Давайте же, не мешкайте! Подходите, даже если вы ранены. Выбирает не правительница, выбирает ее магия.
— Магии нет! — выкрикивает кто-то.
— Тогда как ты объяснишь вот это? — кричит в толпу Глея, поднимая руку. На ее ладони блестит золотистая метка, и даже отсюда я могу разглядеть, что это — колесо Энефрет. — Магия осталась в нашей правительнице. Она поможет нам, она пришла, чтобы помочь!
Сугрис что-то отвечает ей, и они начинают жарко спорить о магии и времени, которое для некоторых уже подходит к концу, но тут меня окликает Цилиолис:
— Син-фиоарна!
Я смотрю на него, а все оборачиваются, чтобы посмотреть на меня, словно только что осознавая, что вместе с ними в этом заброшенном лагере посреди зимы проведет свои последние мгновения наследник Асморанты.
— Мне не нужна проверка, — говорю я. — Уннатирь делала мне перевязку сегодня, и моя рана была черна, как чарозем.
Но Инетис смотрит на меня и протягивает мне руку.
— Ты и раненые из твоей палатки тоже должны коснуться меня, — говорит она. — Вы все должны, такова воля…
Она замолкает, но мне не нужно ее последнее слово, чтобы понять. Так хочет ребенок — избранный, который и привел их сюда. Мой сын — хоть ни он, ни его мать не вызывают во мне никаких чувств.
Я подхожу к Инетис и протягиваю ей руку. Я подчиняюсь воле ребенка, не потому что верю в его силу — нельзя не верить, когда она заставляет воздух вокруг дрожать — но потому что хочу побыстрее покончить с этим.
Только сейчас я замечаю позади Инетис Кмерлана. Его большие глаза смотрят на меня без малейшего сочувствия. Я недолго успел побыть наследником, теперь он снова вернет себе это имя. Он отворачивается и уходит в палатку, заметив мой взгляд. Полог опускается за ним.
Инетис берет меня за руку — я чувствую прикосновение теплой ладони, и отпускает. Я уступаю место следующему воину — он ранен, рука висит на перевязи, но он услышал слова правительницы и пришел. Люди расступаются, провожая меня взглядами, в которых нет сочувствия. Они, все стоящие вокруг — здоровы. Они мысленно уже в Шине, а не здесь, среди тех, кто вот-вот испустит свой последний вздох.
— Ты здоров, — возвещает голос Инетис позади меня, и я делаю еще несколько шагов, когда истина настигает меня, как удар друса в спину.
Я оборачиваюсь, когда с победным криком воин позади меня поднимает руку. На его ладони блестит колесо, и когда я, наконец, опускаю взгляд на свою ладонь, я вижу на коже тот же знак.
