— Да, Хьюберт, просто в голове не укладывается, что столько всего могло произойти за одну неделю. Каких-то семь дней назад папа из кожи вон лез, оснащая флотилию маркиза Санта-Крус… — Она не договорила, обратив к нему свои губы еще за одним поцелуем. — Никогда не забуду той ночи, когда папа вернулся домой после оглашения того позорного приказа, когда он услышал, что его одобрил и похвалил сам архиепископ.
— Значит, ты готова была плыть в любом случае? — поинтересовался Хьюберт. — Даже если бы наш флот не напал на гавань?
— Да. Папа решил плыть в Голландию с припасами для армии герцога Пармского. Мы бы отплыли на будущей неделе, но… о, Хьюберт, ни он, ни я — мы никогда не забудем этого зрелища: как ваши высокие галионы плещут крестами Святого Георгия в лицо этой крепости Матагорда и всех этих жутких батарей.
— Мы застали порт совершенно врасплох?
Густые цвета — отраженья огней — заиграли на ее темных волосах, и она еще раз кивнула.
— Все как громом были поражены, а когда зазвучало ужасное имя «эль Драго», о, ты бы видел, как все запаниковали. В Кадисе за сотню реалов нанимали простую телегу с ослом, и ты, наверное, заметил, что несколько судов село на рифы — так перепугались их капитаны.
Ее изящная и худенькая фигурка была затянута в желтое бархатное платье, лишенное искажающей формы юбки с фижмами, и поэтому довольно точно повторявшее очертания тела. Коффин обнял девушку и, целуя крепко, прижал к себе. Ответив на поцелуй, она поинтересовалась тем, как закончилось плавание английской армады в прошлом году, и выразила сочувствие по поводу потери Генри Уайэттом его «Надежды». Она даже нашла что-то забавное, услышав правду о баснословных и несуществующих богатствах, которые в Северной Америке нужно просто поднять с земли.
Наконец, снова обняв ее гибкое и трепетное тело, Хьюберт вздохнул и сказал:
— Ну, мне пора, но, прежде чем уйти, я хотел бы попрощаться с твоим отцом.
Розмари тихонько покачала головой.
— Нет, бедный папа все еще стоит на коленях на своей prie-Dieu[66], молясь со своими четками и умоляя Божественное откровение понять, что он не сделал ничего дурного. Дорогой мой, когда и где мы увидимся в следующий раз?
— В Портсмуте скорее всего или, может, в Плимуте. Бог знает, что теперь намерен делать сэр Френсис.
Он был прав. «Френсис» вместе с рядом других небольших частных военных кораблей был отряжен конвоировать захваченные трофеи назад в Англию, чтобы Дрейку ничего не мешало и далее «подпаливать бороду» Филиппу II. С собой он намерен был взять только самые мощные свои корабли и самый быстроходный транспорт с продовольствием.
Где «эль Драго» нанесет свой новый удар? На этот счет испанские власти пребывали в мучительном сомнении, поэтому нарочные загоняли лошадей, скача на юг в Лиссабон, на север в Виго или южнее в Малагу. С бешеной поспешностью слались депеши даже в такую даль, как Старая Картахена, Валенсия и Барселона; кто знал, не захочет ли этот вечно непредсказуемый «эль Драго» вторгнуться в Средиземное море? Или, может, он снова идет в Вест-Индию?
Теперь, когда он разжился небольшим состоянием, Хьюберт Коффин поздравил себя с назначением в конвой, и в этом он был не одинок. Самое важное было теперь — доставить трофеи Дрейка в английский порт и позаботиться о Розмари Кэткарт.
Глава 8
НЕЛЕГКАЯ ЗИМА
Снова засвистели ястребы в давно пустовавших клетках поместного дома в Портледже, а несколько дюжих широкозадых племенных кобыл и высокогривых буйных жеребцов топтались в перестроенных конюшнях. Сегодня редкий снежный буран оставил такое впечатление, словно селедочная чешуя запорошила новые шиферные плиты на крыше поместного дома сэра Роберта Коффина. Мебель, выдержанная в изящном французском или итальянском стиле, заменила те неуклюжие и неудобные стулья с прямыми спинками, которые пару веков прослужили в личных жилых покоях семейства Коффинов.
С осени восстанавливались обваливающиеся стены, и в свинцовое небо торчали две новые печные трубы, свидетельствуя о том, что в главной зале для гостей и в комнате сквайра Хьюберта можно теперь наслаждаться каминным теплом.
Бравые молодые всадники, сопровождаемые дамами в плащах и с платками на головах, восседающими на седельных подушках у них за спиной, все чаще теперь проезжали в каменные ворота, новенькие и красивые, с гербом семейства Коффинов: на зеленом поле четыре черные византийские монеты, разделенные пятью крестиками. Семейный девиз «Omnia Recte Factis Proemia»[67] был выгравирован так отчетливо, чтобы читали все.
К крайнему удивлению Розмари Коффин, она сразу же стала в округе чудовищно популярной, несмотря на ее чужеземное воспитание, иностранный акцент и странную пищу, заказываемую к столу. На большом балу, устроенном для того, чтоб отпраздновать окончание ремонта большого зала, съехались все более или менее важные джентльмены в радиусе двадцати миль, чтобы восхищаться, если попросту не завидовать, серебряным столовым сервизом Хьюберта Коффина, его роскошными фламандскими гобеленами и, наконец, что не менее важно, его черноволосой молодой красавицей супругой. Живость ее ума и неподдельное, не выпячиваемое напоказ знакомство с изящной беллетристикой, искусством живописи и музыкой — почти редкостное для женщины того времени — привели их в восторг, чего не скажешь об их женах.
Старый сэр Роберт теперь, когда обновили его продуваемую всеми ветрами комнату и страдающее тело лежало под теплыми легкими одеялами, а тяжелые бархатные портьеры преграждали путь сквознякам к его четырехстоечной кровати, ставшей ему тюрьмой, — почувствовал себя лучше. Старый вояка поправился настолько, что позволял сносить себя в кресле вниз, чтобы полюбоваться старинным испанским танцем павана. И всем стало казаться вероятным, что старший его сын еще долго останется просто Хьюбертом Коффином, сквайром. Конечно же младшие братья и сестры морского капитана ходили за ним по пятам и смотрели на него с обожанием, готовые подчиниться любому его капризу.
Все это возникло лишь потому, что звонкая монета, обнаруженная в тех сундуках, захваченных на венецианском галиоте, была оценена в сорок тысяч фунтов — шесть тысяч из которых достались Хьюберту в качестве его доли как капитана и благодаря щедрости сэра Френсиса Дрейка.
По Девонширу ходили слухи, что в результате захвата Сан-Фелипе» доля Дрейка в походе 1587 года равнялась семнадцати тысячам фунтов, а его вечно капризной владычицы Англии — кругленьким сорока тысячам.
Из-за сильного северо-западного ветра, с воем несущегося над меловыми утесами, вечер выдался холодным и сырым. Перед сном Хьюберт со своей молодой женой поднялись в спальню сэра Роберта после того, как, исполненные сознанием долга, «председательствовали» за вечерним застольем в большом обеденном зале Портледжа. Там не менее двадцати трех слуг — от управляющего имением до посудомойки — приняли с ними участие в солидной трапезе: говядину, лук и капусту запили обилием кремово-коричневого эля.
