– Сегодня утром, – не скрывая чувства гордости, ответил я. – Во время чтения утренних газет.
– А когда вы впервые подумали об этом? – Похоже, он собирался устроить мне учтивый, но, тем не менее, перекрестный допрос.
– Сегодня утром, – медленно протянул я, внезапно осознав, что подобная поспешность невольно заставляла меня выглядеть несколько глуповатым. – Во время чтения утренних газет.
– И как долго, позвольте спросить, вы взвешивали все «за» и «против»?
Господи, мой секретарь Кабинета изо всех сил пытается заставить меня почувствовать, что это решение было явно поспешным.
– Недолго, – вызывающим тоном ответил я. – Я решил быть решительным!
Очевидно, ему стало ясно, что мое решение, хотя и несколько поспешное, по сути было правильным, поскольку он тут же сменил тему. (Примечательный пример способности опытного политика искренне верить в то, во что он хотел верить, или в то, в чем он нуждался. – Ред.)
Бернард попытался меня утешить.
– Господин премьер-министр, по-моему, вы слишком близко к сердцу принимаете то, о чем узнаете из газет.
Я снисходительно улыбнулся. Как же мало он еще знает.
– Бернард! Высказывание такого рода может позволить себе только государственный служащий. Я вынужден считаться и с прессой, и с тем, что они пишут. Особенно накануне нашей партийной конференции. Сами по себе эти слухи о последнем скандале в Сити никуда не денутся.
Но Хамфри был, как всегда, непреклонен.
– Давайте не беспокоиться об этом, пока не появится нечто более конкретное, чем слухи… Господин премьер-министр, позвольте мне ознакомить вас с повесткой заседания кабинета.
Что-что, а это интересовало меня меньше всего.
– Ради всего святого, Хамфри! Газеты куда более важны. Особенно сейчас!
– При всем уважении к вам, господин премьер-министр, – дерзко возразил Хамфри, явно рассерженный моим отказом ознакомиться с его глупой повесткой, – отнюдь не более. Единственный путь понять, что пишут газеты, – это никогда не забывать, что их главная задача всячески потворствовать предрассудкам своих читателей.
Секретарь Кабинета просто ничего не знает о газетах. Он – всего лишь государственный служащий, а я политик и, значит, знаю о них практически все. Просто обязан знать. Они способны либо сделать меня, либо сломать. Мне также точно известно, кто что читает. «Таймс» читают те, кто управляет страной. «Дейли миррор» те, кто думает, что управляют страной. «Гардиан» читают люди, которые считают, что именно они должны управлять страной. «Морнинг стар» (бывшее издание коммунистической партии Британии. – Ред.) читают те, кто уверен, что Британией должна управлять какая-нибудь другая страна. «Индепендент» читают люди, которые не знают, кто именно управляет страной, но уверены, что делают они это совсем не так. «Дейли мейл» обычно читают жены тех, кто управляет страной. «Файненшл таймс» – люди, которые владеют страной. «Дейли экспресс» читают люди, которые полагают, что страна должна управляться так же, как она управлялась всегда. «Дейли телеграф» – те, кто до сих пор думают, что это по-прежнему их страна. А читателей «Сан» совершенно не интересует, кто именно управляет страной, лишь бы у нее были достаточно большие сиськи.
(Тексты этих, по-своему, критических замечаний в адрес лондонских газет были обнаружены в Номере 10 на Даунинг-стрит практически сразу же после окончательного ухода Хэкера. – Ред.)
(Вскоре после приведенной выше беседы сэр Хамфри Эплби встретился с сэром Десмондом Глейзбруком, чтобы вместе пообедать у «Уиллера» на Фостер-лейн. Этот ресторанчик удобно расположен в тени собора Св. Павла и известен широким расстоянием между столиками, каждый из которых находится в отделанной деревом кабине. Соответственно, здесь можно было относительно спокойно беседовать на деликатные темы, в силу чего со временем этот ресторанчик стал излюбленным местом для любителей пива из Сити.
Сэр Десмонд был старинным приятелем сэра Хамфри и в то время являлся председателем банка «Бартлетс», одного из центральных банков для деловых людей. – Ред.)
«Среда 3 октября
Встречался с Д. у „Уиллера“. Заказал рыбу по-дуврски и пару бутылок „Поли Фюссе“, любимого вина Десмонда. Пригласил его, чтобы в спокойной обстановке обсудить дело банка „Филипс Беренсон“. К моему удивлению, Десмонд тоже собирался поговорить об этом. Он даже заметил, что подобные вещи выставляют нас не в самом приятном свете. Столь откровенного признания чудовищных подделок и краж со стороны его друзей из Сити лично мне от сэра Десмонда, признаться, слышать еще не доводилось.
Все, о чем прессе удалось пока узнать, – это о каком-то инвестиционном банке, который сделал „плохие инвестиции“. Впрочем, он тут же весьма прозрачно намекнул, что это всего лишь верхушка айсберга. Они нарушили не только неписанные правила инсайдерской[55] торговли, о которых все сейчас знают, хотя пока еще боятся открыто признаться в этом, но и основополагающий закон Сити! (Если вы некомпетентны, то должны быть честным, если вы бесчестны, то должны быть умным. Объясняется это тем, что если вы честны, то парни соберутся и помогут вам, даже если вы допустили грубейший ляп при осуществлении какой-либо сделки. И наоборот, если вы бесчестны, то до тех пор, пока вам удается приносить солидную прибыль, никто не будет задавать вам никаких вопросов. Идеальные работники Сити должны быть и честными, и умными, хотя таких, честно говоря, находится совсем немного. – Ред.)
Я попытался узнать, не нарушал ли банк „Филипс Беренсон“ закон. Глейзбрук был, как всегда, уклончив и только заметил, что не стал бы называть это именно так. Лично мне эти слова сказали практически все.
Затем я задал ему несколько специальных вопросов:
1) Переводило ли руководство „Филипс Беренсон“ деньги акционеров в свои собственные компании?
2) Занимались ли они налоговым мошенничеством?
3) Имели ли место переводы капитала в компании Лихтенштейна?
4) Насколько велики масштабы взяточничества?
Ответы Десмонда звучали еще более уклончиво, хотя и были предельно ясны из подтекста. Отвечая на вопрос 1, он честно признал, что это действительно случалось, но эти деньги вполне могли быть даны в долг с последующим возвратом. Впрочем, подобные возвраты пока еще не делались. Отвечая на вопрос 2, он согласился с тем, что „Филипс Беренсон“ использовал их собственную интерпретацию предписаний казначейства. По его мнению, кто-то ведь должен их интерпретировать, тем более что собственная интерпретация казначейства далека от совершенства.
Что касается пункта 3, то указанные переводы капитала действительно имели место, но… „в относительно незначительных количествах“. И пункт 4 – ему на самом деле известно о неизвестных авансовых комиссионных официальным лицам иностранных правительств. (Принятое в Сити кодовое название для взяток. – Ред.)
И что же, интересно, разбудило спящую собаку? Банку „Филипс Беренсон“ грозит банкротство. Именно в такие моменты начинает иметь значение, нарушали ли они законы или нет. Теперь вся эта история, скорее всего, выплывет наружу.
По убеждению Десмонда, это дело необходимо замять. Меня это, признаться, весьма удивило. Оказывается, у него там свой интерес. До сегодняшнего дня я даже и не подозревал, что на гигантский „центральный“ банк способно хоть как-то повлиять банкротство незначительного инвестиционного банка. Оказывается, „Бартлетс“ оказывал поддержку „Филипс Беренсон“ с размахом. По словам Глейзбрука, они „увязли“ в нем ни много ни мало, а на целых 400 миллионов фунтов.
В ходе беседы постепенно выяснилось, что в основе всей этой истории с продолжением лежали деньги богатых арабов. Они вложили их в „Бартлетс“ под 11%, и было бы глупо не одолжить эти деньги кому-нибудь под 14%. Проблема заключалась лишь в том, что среди этих „кому-нибудь“ было совсем немного таких, на кого можно было бы рассчитывать в смысле выплат под 14%.
Таким образом, одолжив деньги под 14% людям, которые, как оказалось, не в состоянии платить, „Бартлетс“ продолжал вкладывать в них все больше и больше денег, чтобы помочь их кредиторам удержаться на плаву. И, тем не менее, они все ниже и ниже опускались на дно.
Почему „Бартлетс“ (или Десмонд) не знали, что эти люди мошенники? Почему они не навели соответствующие справки? Задним умом их, конечно, легко понять: в Сити подобного рода расспросы просто не приняты. Все они казались вполне приличными парнями, поэтому к ним полностью относилось Правило приличного парня: приличные парни не проверяют приличных парней, чтобы убедиться в их приличности. К тому же, в этом не было совершенно никакого смысла: если они приличны, то это пустая трата времени, а если нет, то это становится ясным, когда в любом случае уже поздно.
