Стрелки-наводчики и командиры фашистских самоходных установок боялись класть мощные снаряды своих орудий слишком близко от собственных танков и пехотинцев. Теперь их отделяло от первой траншеи рубежа не больше ста пятидесяти метров.
Эту дистанцию преодолевали снаряды, выпущенные прямой наводкой, практически в упор, немецкими танками.
— Товарищ командир! Федор Кондратьич!.. — доносился до слуха взводного голос бойца.
Крик этот гулко блуждал, долетая откуда-то издалека, словно голова Федора была упрятана в металлический бак. Чья-то рука трясла старшего лейтенанта за плечо. Отзываясь на крик и настойчивую тряску, Коптюк отжался сначала на локтях, а потом на руках, ссыпая с себя комья земли.
— Фу ты, живой!.. — радостно прокричал боец, быстрыми движениями помогая командиру освободиться от завалившего его грунта.
Это был Довганюк, замкомвзвода, отвечавший во взводе за связь.
— Ишь как вас накрыло, товарищ командир… — радостно причитал переменник, как будто сообщал о вручении Коптюку новой награды.
— Да не ори ты так… — буркнул Федор, вставая на колени. — И так башка гудит…
— Оно понятно… — ничуть не сбавляя силы голоса, закивал Довганюк. — Траншею, глядите, как срыло! Начисто! Зря мудохались все утро-то!.. А я гляжу: командира накрыло прям с каской! Чисто волны Черного моря накатили! Вот гады лупят! Земля стонет, не выдерживает! Штрафникам-то что, мы — народ привычный! Хуже смерти ничего не будет…
— Тише ты, тише… — мучительно сморщившись, почти умолял его взводный.
XXVIII
Пульсирующая боль, молотками бившая по вискам изнутри, понемногу стала утихать. Отдышавшись и немного придя в себя, Федор огляделся. Над краями изрытого и пересыпанного хода сообщения гуляли клубы черного дыма. Вонючий запах гари занозил нос, не давая вздохнуть полной грудью.
— Не ранены? — участливо спросил Довганюк.
Коптюк послушно пошевелил руками и ногами, прислушался к тому, как вел себя организм. Давящая боль в пояснице, в районе правой почки. Осколок? Рука нащупала рукоятку нагана. Высунувшись из кобуры, она уперлась в спину. Наверное, скособочилась, когда его потащило по земле взрывной волной.
— Цел я… Вроде цел… — ответил старший лейтенант, поправляя кобуру.
Левая рука одновременно разгребла насыпавшуюся в окоп землю, нащупав ноздреватый ствол ППШ.
— Что со связью? Связь нужна с батальоном… Запроси через Дударева… — оттолкнувшись от стенки окопа и с трудом подымаясь на корточки, проговорил Коптюк.
— Это мигом, товарищ командир, — помогая взводному, рапортующим тоном отчеканил Довганюк.
Отведя его руку, Федор самостоятельно встал на ноги и, согнувшись в три погибели, направился в сторону блиндажа. Метрах в семи от бруствера наблюдательного пункта ход сообщения поворачивал вправо под углом в градусов сорок пять и дальше, еще через метров пять, упирался в блиндаж.
Довганюк ушел вперед командира, а за поворотом старший лейтенант налетел на своего замкомвзвода. Тот стал, как вкопанный, остолбенело глядя на дымящуюся груду бревен, досок, кусков брезента на том самом месте, где должен был быть блиндаж.
— Чего стал?! — толкнув бойца в спину, Коптюк бросился к завалу.
XXIX
Вместе с Довганюком они вытащили из-под бревен обгоревшее тело радиста Григорьева. Молоденький боец был во взводе одним из старожилов, прибыл в штрафбат еще в июне, в период протяженной передышки батальона.
Разбирать дымящиеся завалы приползли еще бойцы. Это были переменники из отделения Потапова — Гончаренко и Михайлов. Руками раскидывая нагромождение тлеющих стволов, из развороченного нутра блиндажа вчетвером извлекли еще троих погибших: взводного писаря Виленского и двух штрафников из хозвзвода, подчиненных помначпрода Мурзенко. Эти двое обычно разносили еду и воду по взводам второй роты. Наверное, прибыли с провизией или питьем в блиндаж, а тут начался обстрел, и они решили переждать его в более безопасном месте.
Один из «несунов» еще дышал. Это был возрастной боец из тыловиков, определенный командиром роты капитаном Телятьевым в снабженцы из-за седых висков и былых заслуг. Коптюк не мог вспомнить ни его имени, ни фамилии, хорошо помнил только его благородную внешность, невольно внушавшую почтение.
Степанков еще все время шутил, что Шереметьеву, с такой физиономией и такой фамилией, только недобитых белогвардейских генералов играть. Точно, фамилия его Шереметьев.
На месте благородного лица и орлиного носа с горбинкой была безобразная кровавая каша. Осколком его так или горящей балкой. Воздух с трудом выходил из его раздавленной грудной клетки, прорывался сквозь разорванные раскаленной взрывной волной губы.
Гончаренко попытался оказать ему помощь, расстегнул гимнастерку, но Довганюк остановил бойца. Спустя несколько секунд он захрипел и умер. Задергал ногами в добротных сапогах, с практически не сбитыми подметками, тщательно смазанных, с налипшей на свежую ваксу пылью и грязью.
Рядом с погибшими в тот же ряд уложили и четыре бака — два с водой и два с кашей, наверное, их и притащили в расположение разносчики. Рядом положили разбитую рацию с оторванной, болтающейся на шнуре трубкой.
XXX
Три наката не выдержали прямого попадания снаряда немецкой «самоходки». В бинокль еще в самом начале боя фашистские САУ показались Федору какими-то неказистыми, не стоящими серьезного внимания. Узкие, будто сплющенные с боков. Казалось, там и мощи-то поместиться негде. И вот теперь он своими глазами видел, во что превратил крепкий блиндаж выпущенный этой «немощной» САУ снаряд. Он вошел в землю как раз за блиндажом.
Судя по ранениям убитых — внешне относительно целых, но внутри словно превращенных в мешки — с перебитыми и перемолотыми костями, это был осколочно-фугасный снаряд. На это указывал и характер разрушений. Попал снаряд как раз позади блиндажа, и взрывной волной его вспучило практически изнутри, смяв и обшивку с накатами, подпорами и шконками, и прятавшихся за ними людей, будто это был коробок спичек. Воронка, дымившаяся из-под завала, наглядно подтверждала, что калибр орудий вражеских самоходок не меньше ста миллиметров.
Кувалдами с такими набалдашниками фашисты молотили по позициям второй штрафной роты. Не сразу, когда немного отпустило и схлынула волна страшной, шокирующей своей безысходностью картины мертвых тел и развороченного опорного пункта, до Коптюка дошло, что он вполне мог лежать в этом ряду пятым по счету, в аккурат возле баков с водой и кашей.
Мысль эта отпрянула сама собой, когда он и остальные инстинктивно присели, прижатые ко дну окопа шарахнувшим по ушам взрывом, который взметнулся земляным фонтаном метрах в пятнадцати по пути к артиллеристам.
XXXI
Старший лейтенант отправил Гончаренко на поиски замкомвзвода Дерюжного с поручением организовать раздачу бойцам воды. С кашей решил потом — не до нее сейчас было. Перед Довганюком была поставлена задача попытаться восстановить рацию и возобновить связь со взводом Дударева и батальоном. В помощь связисту старший лейтенант назначил Михайлова.
Из рвущего барабанные перепонки грохота взрывов, каждый раз вздымавшего земляные всполохи, прорвались крики. Кто-то надрывал глотку. Отчаянный, надсадный крик то и дело перекрывал стук автоматной очереди.
— Ады! А-а-ады-ы!.. — доносилось до Коптюка.
Опираясь то на правую, то, через пару шагов, на левую стенку окопа руками, он возвращался к наблюдательному брустверу. Ноги не слушались, заплетаясь на ходу, увязая голенищами в осыпавшемся на дно грунте. Небо над головой плыло в раскаленном мареве, качаясь, словно огромное чертово колесо. Или это он качается в тесной зыбке окопа, посреди этого черно-бурого моря земли, перепаханного снарядами и минами, изрытого воронками, пропахшего прогорклой вонью порохового дыма и гари? Или он действительно уже в аду и кто-то из привратников пекла закликает его и остальных, его товарищей, чтобы они не заблудились посреди этого взбесившегося сатанинского шабаша?
— Га-а-ады!.. — раздалось четче, значительно ближе.
Черный дымный занавес прямо перед ним разорвало с таким треском, что Федор схватился за уши. Он механически заткнул уши, не в силах вынести боль, которой этот адский треск заполнил его голову. Но глаза он не закрыл, поэтому он отчетливо видел, как длинная черная змея просунула свою страшную утолщенную головку сквозь завесу черного савана. Этот адский грохот произвела она, высунув длинный огненный язык. Федору показалось, что он простерся на бесконечность и в ту же долю секунды вдруг исчез в бездонном змеином горле.
XXXII
Завеса окончательно расступилась, впуская лязгающее чудовище. Во лбу его извивалась змея, на морде бесновались гадюки помельче, выплевывая из себя красные ядовитые язычки.
