оба родителя стали работать. С середины века все в один голос твердили, что они вынуждены работать, чтобы оплачивать свои счета. Почему в первой половине века не было такой необходимости? Как связать появление сберегающей труд техники и во много раз возросшую производительность труда с обнищанием семьи?
Говорят, что все дело в слишком высоких налогах. В этом есть смысл: помню, какой шок я испытала, узнав, что правительство собрало за год триллион долларов. К тому же бо́льшая часть этой суммы разошлась неизвестно куда.
И уж истинный упадок претерпевал здравый смысл. В Соединенных Штатах стали считать выдающимися людьми артистов развлекательного жанра и профессиональных спортсменов. Им поклонялись и видели в них лидеров: они высказывали свое мнение по самым разным вопросам и относились к себе столь же серьезно, как и все окружающие. В конце концов, если спортсмену платят больше миллиона в год, почему бы ему не считать себя важной персоной… а стало быть, всем интересно знать его мнение о внутренней и внешней политике, хотя он выдает свое невежество и безграмотность, едва открыв рот. Ведь большинство его фанатов столь же невежественны и безграмотны – болезнь прилипчива.
Примите во внимание также следующее:
1) лозунг «хлеба и зрелищ»;
2) отмена «присяги бедняка» во время первого срока президента Рузвельта;
3) возрастной принцип обучения в школах.
Все эти три явления взаимосвязаны. Отмена «присяги бедняка», необходимая ранее для пользования общественной благотворительностью, привела к тому, что неудачники, неумехи всякого рода, не способные или не желающие прокормить себя, получили такое же право голоса, право устанавливать и распределять налоги, как, скажем, Томас Эдисон и Томас Джефферсон, Эндрю Карнеги и Эндрю Джексон. Возрастной перевод из класса в класс обеспечил продвижение недоучек. А «хлеба и зрелищ» – это неизбежный исход демократии, идущей таким путем: бесконечные расходы на «социальные программы» ведут к национальному банкротству, за которым, как показывает история, всегда следует диктатура.
Мне кажется, что в этих трех пунктах и заключались ключевые ошибки, сгубившие лучшую цивилизацию, когда-либо существовавшую в истории. Было, конечно, и другое – забастовки государственных служащих, например. Отец был еще жив, когда они начались, и угрюмо изрек: «Есть хороший выход: если тот, кому платит жалованье государство, считает, что платят ему недостаточно, пусть увольняется и зарабатывает себе на жизнь в другом месте. Это в равной мере относится и к конгрессменам, и к получающим пособие, и к учителям, и к генералам, и к мусорщикам, и к судьям».
Кроме того, на весь двадцатый век, начиная с семнадцатого года, легла зловещая тень воинствующего марксизма. Но марксисты ничего не сумели бы добиться, не начни американцы утрачивать свой цепкий здравый смысл, благодаря которому завоевали целый континент. В шестидесятые годы все говорили о своих правах и умалчивали об обязанностях, а патриотизм сделался предметом для шуток. Не верю, что тот же Маркс или этот чокнутый реформатор, будущий Первый Пророк, могли бы одолеть нашу страну, если бы ее народ не спятил.
Но ведь каждый имеет право на собственное мнение, скажете вы. Возможно. У каждого, разумеется, на все свое мнение, каким бы глупым оно ни было.
А уж свое мнение о неких двух вещах абсолютное большинство людей полагали святой истиной и были искренне убеждены, что те, кто не разделяет их мнения, аморальны, достойны возмущения, кощунственны, отвратительны, невыносимы, лишены логики, способны на измену, подлежат уголовной ответственности, антиобщественны, смешны и непристойны.
Эти две вещи, разумеется, были секс и религия.
У каждого американского гражданина существовал Единственный Правильный Взгляд на секс и религию, открытый ему самим Богом. Поскольку эти взгляды отличались большим разнообразием, большинство, очевидно, все же ошибалось. Но во всем, что касалось этих двух вопросов, доводы разума были бессильны.
Надо уважать религиозные убеждения другого человека, скажете вы. Это еще с какой стати? Глупость есть глупость, и вера не прибавляет ей ума.
Помню, во время президентской кампании 1976 года я слышала обещание одного из кандидатов, наглядно доказывающее, как пошатнулся рассудок американской нации:
– Мы будем неуклонно следовать этим путем, пока доход каждого гражданина не поднимется выше среднего уровня!
И никто не смеялся.
Переехав в Альбукерке, я во многом упростила свою жизнь. Свои сбережения я разместила в трех солидных банках Нью-Йорка, Торонто и Цюриха. Написала новое завещание, отказав нескольким людям кое-что на память, основное же свое состояние, около девяноста пяти процентов, предназначила Фонду Говарда.
Почему, вы спросите? Я приняла это решение после долгих-долгих размышлений бессонными ночами. У меня было гораздо больше денег, чем нужно старухе, – я и доход-то свой не могла толком потратить. Оставить все детям? Они больше не были детьми и не нуждались в моем наследстве – все они получали говардовские премии, не считая того пособия, которое мы с Брайаном выделили каждому из них.
Завещать на «благотворительные цели»? Дохлый номер, друзья: такие пожертвования обычно прибирает к рукам администрация и начинает паразитировать на них.
Мой капитал брал начало из Фонда Айры Говарда – и я решила вернуть его обратно в Фонд. Это было резонно.
Я купила себе современную квартиру с кондиционером возле студенческого городка, между Сентрал-авеню и бульваром Ломаса, и записалась в университет на курс педагогики. Я не намеревалась серьезно заниматься (надо уж очень постараться, чтобы завалиться на педагогическом факультете), я просто хотела попасть в студенческий городок. Там все время происходило что-то интересное: кинопоказы, спектакли, общедоступные лекции, танцы, действовали разные клубы. Докторов наук в университете как собак нерезаных, но все-таки докторская степень – хорошая визитная карточка, открывающая доступ в разные заманчивые места.
Я стала прихожанкой ближайшей унитарианской церкви и не жалела пожертвований, чтобы и в светской жизни прихода участвовать, и излишним благочестием себя не стеснять.
Записалась в клуб современного танца, в клуб венского вальса, в клуб бридж-контракта, в шахматный клуб, в клуб ужинов с обсуждением текущих событий и в клуб завтраков с обсуждением гражданских проблем.
За шесть недель ко мне приклеилось столько желающих, сколько мух к липучке. Это позволило произвести тщательный отбор партнеров и все-таки обеспечить себе гораздо более разнообразный блуд, чем в прошедшую четверть века. Тогда я тоже не ограничивалась Джорджем Стронгом, но была слишком занята, чтобы всерьез посвящать себя спорту номер один.
Теперь у меня появился досуг. Как сказала одна старая кляча (Дороти Паркер?[164]): «Нет большего удовольствия, чем мужчина!»
«Мужчиною и женщиною сотворил их» – это Он хорошо сделал, и я воздавала должное Творцу целых десять лет.
Но я не все время посвящала охоте на мужчин – точнее, не все время выходила к ним под выстрел, двигаясь при этом как можно медленнее: таков мой образ действий, ведь мужчина нервничает, когда женщина орудует в открытую, это противоречит этикету. Мужчины большие консерваторы в
