– Вот-вот, и я об этом, – вздохнул участковый, бросив недокуренную осточертевшую сигарету себе под ноги, в грязь. – Эх, вы, люди…
Несколькими часами позже, уже у себя дома, молодой лейтенант криминальной полиции Алексей Сизарев, сидя перед монитором домашнего компьютера, вбил в поисковую строку браузера слова «Валентин Филиппович Голышев». И даже удивился, получив ссылку на статью в Википедии. Быстро пробежал глазами по узловым моментам биографии: «Известный российский психиатр… Родился в 1941 году… С 1970 – работа в институте Сербского… В 1979 уволился по собственному… С 1980 – член Независимой психиатрической ассоциации России… Автор нашумевших работ… Лауреат премии московской хельсинкской группы… Подозревался в связях с ЦРУ… Скоропостижно скончался в 2012 году от быстро прогрессирующей опухоли мозга».
А капитан Крепин ночью спал плохо, тревожно, не отдыхая. В четвертом часу утра он проснулся от леденящего, страшного прикосновения чьих-то пальцев к своему плечу. Резко сел на постели и увидел рядом с постелью Наталью Евдокимову, с проклятой тетрадкой в одной руке и медицинским шприцем в другой. Волосы ее были спутаны, а глаза горели алым.
– Это мы еще посмотрим, кто кого в расход пустит, – злобно прошипела она, занося шприц для удара.
Крепин заорал и проснулся снова. Сел на постели, весь покрытый холодным потом, и долго моргал и тряс головой, не в силах понять, где сон, а где явь.
Затем встал, надел тапочки, на негнущихся ногах прошел на кухню, достал из холодильника початую бутылку водки и налил себе целый стакан – не ведая, не понимая того, что с этим самым стаканом его, капитана Крепина, личная реальность начнет меняться быстро, страшно и неотвратимо.
Реальность четвертая
В дальнейшем вы, возможно, услышите обо мне странные вещи.
Дорога из Анисимовки в Ахтуз вилась по-над берегом реки, и свет от удаляющегося полицейского «уазика» в ночи был виден из окна дома Галины Степановны Матвеевой еще долго, пока автомобиль окончательно не скрылся за поворотом, километрах в полутора от деревни. И лишь тогда женщина опустила, наконец, штору и включила свет. С удовольствием огляделась. У кого как, а уж у нее-то в кухоньке всегда царили идеальный порядок и домашний уют.
– Вот так-то, котик, – сообщила она единственному своему домочадцу – здоровенному рыжему хитрющему котяре, носящему незамысловатую кличку Барсик. – Вот так-то. Увезли болезную, насовсем. В психушку. Вот оно как. Совсем баба сбрендила, кто бы мог подумать, а?
Барсик преданно смотрел на хозяйку, ожидая, когда она, наконец, наговорится и созреет для того, чтобы положить ему в миску новую порцию вареной рыбы. Барсик был умным котом и знал, что этот вожделенный момент вот-вот настанет. Надо было только делать вид, что он слушает, и исправно водить ушами.
– Оттуда не отпустят, скорее залечат до смерти, – продолжала Галина Степановна. – Оно и правильно. Это ж надо – сына своего убить, прости господи…
Она покачала головой и погладила Барсика по пушистой голове.
– Вот скажи мне, котик, ну разве можно было при всех сказать, что у меня платок дырявый? Ну да, я понимаю, она же сумасшедшая. Ну а платок-то мой при чем? И какое ей дело до него, да? Так ведь нет же, ославила при всех. Да еще жопой обозвала. Обидно… Ну не хватает у меня пенсии на новый платок. А у нее-то, у нее их знаешь сколько? По всей комнате раскиданы… И летние, и зимние… Еще муж, наверно, покупал. И ведь она-то их и в здравом уме не носила. Все модничала. Несовременно ей было. А ведь не продавала! Ты понимаешь?
Барсик не понимал.
– А уж теперь и подавно ей не понадобятся. Сама домой не вернется. Родственников нет. Изба теперь, поди, государству отойдет. И кому теперь нужны эти ееные платки, а?
Барсик сдержанно мявкнул, как бы соглашаясь с хозяйкой и в то же время намекая ей, что он не против поесть.
– Так что вот… Я и не стала зевать. Пока все протоколом занимались, я-то один и прихватила платочек. Шерстяной, хороший… Павловопосадский, наверное. Под ватником спрятала, я же женщина фигуристая, никто и не заметил. Нехорошо, конечно, не по-божески… А нечего было при всех меня хаять! Да ведь и ты, котик, меня не осудишь, да? Не осудишь?
Барсик повел ушами, недвусмысленно косясь на пустую миску.
– Ах ты ж мой хороший, – умилилась хозяйка. – Сейчас я тебе рыбки положу. Только платок покажу, хочешь? Я его в темноте в сенках оставила, а мент этот и не заметил ничего. Сейчас.
Барсик не хотел смотреть на платок, но пришлось. Галина Степановна бережно внесла обновку в дом, развернула.
– Красивый, – благоговейно произнесла она. – Смотри какой цветастый. Пыльный только.
И она встряхнула платком прямо тут, на кухне. В воздух взметнулось плотное, буроватое с искорками облачко.
Галина Степановна от неожиданности чихнула. Кот фыркнул, с негодованием посмотрел на хозяйку и метнулся за печку.
– Зря ты взяла его, тетя Галя, – сказал кто-то прямо за спиной у хозяйки. Та стремительно обернулась и обмерла на месте, не в силах издать ни звука, чувствуя, как холодеет кровь в жилах и подкашиваются ноги.
Мертвый Андрейка Евдокимов, босоногий, завернутый в дерюгу, исколотый и распухший, стоял, прислонившись к подоконнику, и смотрел на нее грустными, бездвижными глазами.
– Это ведь не пыль – это споры. – Губы Андрейки не шевелились, и голос его звучал прямо у Галины Степановны в голове. – Такая жесть теперь начнется! Пришло твое время собирать листья…
Елена Щетинина
Царский гостинец
Манька лениво зевала. Ее выцветшие на солнце волосы, завязанные в давно не расплетаемые и не мытые жгуты, напоминали старую солому, которой Мишкин отец покрывал крышу по лету. Бледные щеки и лоб были усеяны красновато-белыми прыщами, губы топорщились желтоватыми корочками – в деревне шушукались, что Маньке от матери досталась гнилая болезнь.
Мишке Манька не нравилась. Было в ней что-то угрюмо-жестокое, беспощадное, мелко-злое. Да, вся ребятня надувала лягушек через соломинку, мочилась в кротовьи норы, играла в салки околевшей кошкой, но только Манька делала это с какой-то отчаянной ненавистью, скаля зубы в дикой и бездумной ухмылке. Мишку жуть пробирала при взгляде на ее улыбку – слишком свежо еще было воспоминание, как Манька на спор откусила голову живому цыпленку.
Гунька Рябой смотрел исподлобья. Его лицо, желтое и плоское, как недозрелый сыр, покрытое глубокими оспинами, не выражало ровным счетом ничего. Он глуп, как пятилетка, – но зато силы в нем как во взрослом мужике.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
