– Я подумал, что сниму для вас пару номеров здесь, – сказал Ройбен, – и если вы…
– Я сам их забронирую и оплачу, – перебил его Феликс. – И, конечно, мы хотим. Ты не обратил внимания, что подходит Двенадцатая ночь?[12] Начинается Масленица, которая будет продолжаться до Великого Поста. И это будет наш праздничный пир.
– Но тайна… как сохранить это в тайне?
– Мой мальчик, нас же десять, – ответил Феликс. – Фил и Лаура никогда еще не пробовали человеческого мяса. Там не останется ни крошки.
Ройбен против воли улыбнулся, улыбнулся, несмотря на боль в сердце, несмотря на то, что на западе перед ним смутно вырисовывались на фоне серого неба темные башни католического собора. Уже смеркалось, и внезапно, совершенно неожиданно, на соборе включили иллюминацию, величественно озарившую весь фасад. Зрелище завораживало: призрак церкви с двумя симметричными башнями и слабо светившимися розетками окон сделался материальным и дивно живым.
– Ты меня слышишь? – спросил Феликс.
– Да, слышу. Знаете, о чем я думаю? Съесть все до кусочка и хорошенько облизать тарелки.
Молчание.
В комнате стало темно. «Нужно включить хоть какую-нибудь лампочку», – подумал он. Но не пошевелился. До него слабо доносились ужасающие звуки – Джим, его брат, плакал.
Дверь спальни была открыта.
Оттуда доносился запах невинности, запах невинности и страданий.
Ройбен беззвучно подошел к двери.
Джим, одетый в теплый белый махровый гостиничный халат, стоял на коленях возле кровати, молитвенно сложив руки; его плечи тряслись от рыданий.
Ройбен так же тихо отступил и вернулся к окну, к умиротворяющему зрелищу празднично освещенного собора.
28
Все планы составили заблаговременно. Оделись в черные спортивные костюмы, положили в карманы закрывающие лица шапочки-«балаклавы». Проскользнуть во дворик викторианского особняка, оставив три машины на боковых улочках, будет проще простого. Маргон заранее напомнил молодежи: «Даже в человеческой ипостаси вы гораздо сильнее любого человека и легко сможете перебираться через заборы и вышибать двери даже без превращения». Кто знает, каким может оказаться отход?
Фрэнк, великолепный Фрэнк с обликом и голосом кинозвезды, должен был постучать в парадную дверь и, воспользовавшись внешними данными, убедить охрану открыть ее. Это прекрасно удалось. Отшвырнув растерянного привратника, он устремился к черному ходу, распахнул его, и волки за считаные секунды оказались в доме.
Фил трансформировался одновременно с остальными и превратился в могучего бурого Человека-волка. Ему, как и Лауре, не терпелось убивать. Весь дом прямо-таки смердел злом. Эту вонь источали даже полы и потолки. Перепуганные прислужники сами рычали и выли, как звери, источая приторную ненависть, перед которой просто невозможно было устоять.
Маргон указал Лауре и Филу на пару слабо протестовавших жертв и предложил самим разбираться с ними. Третий обитатель дома, спавший на третьем этаже, выскочил из постели с ножом в руке. Он несколько раз пырнул Стюарта, а тот крепко прижал его к себе и прокусил череп.
Убивали быстро, милосердно. Зато пировали не торопясь, со вкусом, перебрасываясь шуточками насчет «кусочков». Свое тело Ройбен воспринимал как машину, в лапах и висках колотился пульс, его язык, словно обладая собственной волей, жадно слизывал кровь.
В доме оказалось лишь четыре человека, и первых троих они сожрали практически полностью, а окровавленные одежды и обувь сложили в мешки для мусора. А ничего не подозревавший атаман всей этой банды все это время шлялся по верхнему этажу, что-то напевал и разговаривал сам с собой под оглушительную музыку.
За главарем они отправились все вместе.
– Люди-волки! Ох, сколько вас! – в испуге и изумлении воскликнул он.
Он просил, умолял, пытался выторговать жизнь. Тарахтел о том, столько хорошего сможет сделать для мира, если ему сохранят жизнь. Вытаскивал из дыры в стене большие пачки наличных. Кричал:
– Возьмите! Там, откуда я получаю, есть еще, и много. Послушайте, я знаю, что вы защищаете невинных. Я знаю, кто вы такие. Я ни в чем не виноват! Ни в чем! Ни на вот столечко! Мы могли бы работать вместе – вы и я. Я вовсе не враг невинных!
Фил перекусил ему горло.
Ройбен молча смотрел, как Фил и Лаура пожирали останки. Он немного гордился тем, как хорошо работают у них инстинкты. И на душе у него стало немного спокойнее.
Теперь он уже не боялся за них так, как это было, пока они оставались людьми. До него постепенно доходило сладостное понимание того, что Лаура теперь неуязвима для любого смертного врага из тех, которые, скрываясь впотьмах, подстерегают людских женщин. А Фил теперь не старик на пороге смерти, не полупрезираемый, не одинокий. Он морфенкиндер. Новорожденный. И ночь была совершенно безопасной – эта туманная ночь, льнущая к окнам, – она совершенно прозрачна, проницаема во всех направлениях, прелестна, очаровательна. Он был в приподнятом и, как ни странно, спокойном настроении. Не тот ли это покой, который испытывает собака, когда протяжно, с дрожью зевает и разваливается перед огнем?
Интересно, каково было бы остаться в этом теле навсегда, остаться с мозгом, не знающим колебаний, не знающим сомнений, не знающим страха? Он подумал о Джиме, одиноко сидевшем в номере «Фейрмонта» и плакавшем; он не мог постичь тех мучений, которые испытывал Джим. Он знал все это, но сейчас не чувствовал. Он чувствовал только однозначные инстинктивные порывы зверя.
После пира вся стая отдыхала. В углу – после того, как были доедены последние крошки мяса и костей, – сплелись вместе Фрэнк и Беренайси. Вероятно, занялись любовью. Ну, и что из того? Остальные деликатно поглядывали в сторону, а может быть – Ройбен не знал, – просто не обращали внимания. Ему хотелось любви с Лаурой, но он никак не мог допустить, чтобы это происходило при всех остальных. Он отвел ее в темный угол и крепко, грубо обнял. Шелковистость мягкого меха на ее шее сводила его с ума.
Он заметил, как Фил обнюхивал дом и находил новые и новые тайники с деньгами, то в старинных доспехах, то под штукатуркой. Мех у него был бурым, но грива обильно пестрела белыми прядями. Большие светлые глаза сияли. Различать морфенкиндеров было очень легко, хотя, несомненно, обезумевшим от страха жертвам все они казались на одно лицо. Существуют ли в мире различные описания каждого из них? Пожалуй, что нет.
Внезапно его развеселила мысль о том, что можно было бы сделать фотоальбом всей стаи. Он громко расхохотался, почувствовал даже нечто вроде легкого головокружения, но тем не менее все его движения оставались точными и уверенными.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
