Успели собраться вовремя. И опять, как всегда в таких случаях, ему важно было сейчас не торопиться, а, подобно толковому сеятелю, так рассыпать семена, чтобы ни одна борозда, ни одна пядь земная не оказалась порожней.
Московские свои владения он поделил между четырьмя старшими сыновьями. А затем распределил и княжество: Василию — Коломну с волостьми и селами, Юрию — Звенигород, также с волостьми и селами, Андрею — Можайск и округи его, Петру — Дмитров с окрестными хозяйствами; не забыл и слабого здоровьем, немощного сына Ивана, и ему выделил угодьице в меру его небольших нужд.
И прикупленные дедом земли и города, и свои прикупы и прибытки также между сынами поделил. Назначил и великой княгине своей волости, села, починки, бортные промыслы и прочие угодья. Если родит она сына, то пусть по своему усмотрению наделит и его, взяв по части у старших сыновей.
Подробнейше, со счетом до рубля и даже до полтины, определил, кто из сыновей сколько обязан вносить в общую казну, из которой князь Василий будет брать для «выхода» ордынского. «А переменит Бог Орду, — записал по его слову дьяк, — дети мои не имут давати выхода в Орду, и который сын мои возмет дань на своем уделе, то тому и есть».
Поделил он и драгоценности домовые из великокняжеской скарбницы, сильно потрепанной во времена нашествия Тохтамыша.
И еще не забыл напомнить: «А вы, дети мои, слушайте своее матери во всем, из ее воли не выступаитеся ни в чем. А который сын мои не имет слушати свое матери, а будет не в ее воли, на том не будет моего благословенья».
В самом конце грамоты перечислялись имена послухов, удостоверявших ее истинность, полноту и законную силу. Кроме игумена Сергия, при составлении великокняжеской духовной присутствовали виднейшие его бояре, в том числе военачальники, участники Куликовской битвы. Были тут Дмитрий Михайлович Боброк, Тимофей Васильевич Вельяминов, Иван Родионович Квашня, Федор Андреевич Кобылин, были и люди помоложе — Иван Федорович Собака Фоминский, братья Федор Андреевич Свибло, Иван Хромой и Александр Остей.
К ним ко всем обратился теперь великий князь с прочувствованным словом.
— Други мои, — сказал он, — вы знаете обычаи и нрав мой, потому что пред вами родился я и возрос и с вами царствовал, отчину мою, великое княжение, содержал двадцать семь лет, с вами на многие страны мужествовал, вами в бранях страшен был...
Божиею помощью низложил врагов своих и покорил их, с вами великое княжение весьма укрепил, и мир и тишину княжению своему сотворил; великую же честь и любовь к вам имел и под вами города держал и великие волости, и чад ваших любил, никому из вас зла не сотворил, не отнял ничего силою, не досадил, не укорил, не разграбил, не обесчестил, но всех в чести великой держал, радовался и скорбел с вами; вы ведь не бояре у меня называетесь, но князи земли моей... Ныне же, по отшествии моем от маловременного и бедного сего жития укрепитесь, чтобы истинно послужить княгине моей Евдокии и чадам моим от всего своего сердца; во время радости повеселитеся с ними и во время скорби не оставьте их, да скорбь ваша на радость пременится.
Автор «Слова о житии...», воспроизведший это обращение больного князя к своим служилым людям, при их беседе не присутствовал и потому не мог передать княжескую речь буквально. Но он выразил главное: дух доверительности, товарищеского согласия, который главенствовал в отношениях великого князя и его соратников. Академик С. Б. Веселовский, говоря об отличительных свойствах этих отношений, писал: «...в политике великого князя Дмитрия и его бояр и, может быть, в самой личности Дмитрия было что-то такое, что привлекало служилых людей и способствовало росту и усилению служилого класса. Заслуживает, как мне кажется, внимания то, что за время княжения Дмитрия неизвестно ни одного случая опалы и конфискации имущества, ни одного отъезда, за исключением отъезда И. В. Вельяминова, т. е. явлений, которые мы можем иногда наблюдать в XV в. и очень часто в XVI в., особенно при Иване IV. В Москву стекаются выходцы, занимают иногда очень хорошее положение, и все находят себе соответствующее место. Очевидно, что сам великий князь и верхушка его боярства умеют принимать пришельцев «с честью» и ставить каждого на свое место. Создается впечатление, что пришельцы встречали на Москве устойчивую и четкую политику отношения великого князя к выходцам, которая их привлекала и отвечала их интересам».
Здесь же, в статье «Личный состав бояр великого князя Дмитрия», С. Б. Веселовский замечает, что о широком привлечении служилых людей к делам управления свидетельствует количество подписей (10) под завещанием Дмитрия Донского: «...ни под одной духовной других великих князей нет такого числа подписей бояр. Например, у Василия Темного два свидетеля, а у Ивана III — четыре свидетеля, хотя число бояр значительно увеличилось».
Княжой совет Дмитрия Ивановича был внушителен по составу и по широте предоставляемых его членам гражданских и воинских полномочий.
IV
16 мая Евдокия родила мальчика, названного Константином. Но Дмитрий Иванович уже не смог подняться, чтобы подойти к ней и поблагодарить мать своих детей.
Что все же станется с детьми его и женой без него? Что вообще будет после него с Москвой, с землей? Каким усилием ума или воли придержать край глухой завесы, неумолимо простирающейся между ним и всем живым?.. Ничего не желал бы иного, кроме чудесной возможности видеть, как все будет без него, видеть все — худое и доброе, без утайки, сорадуясь и сострадая...
И если бы вопреки законам естества была хоть на малый миг дарована ему такая чудесная возможность, то, превозмогая тяжесть собственной плоти, превосходя пределы зрения, он бы увидел, ощутил и испытал воочию: как расширяется мягкими толчками земля, и обрастают окоемы новыми и новыми сине-зелеными далями, и среди лесов светлеют города его сыновей с соборами цвета слоновой кости, в круглых зеленых гнездах насыпных валов, с кипением празднеств на площадях; и еще один плавный мах, возносящий его, и теперь уже видны грады иных княжеств; всюду тишина, теплые струи воздуха переливаются и слоятся, стада залегли на лугах и дремлют, седая пыльца окутала ржаные нивы, а по душистым и жарким полянам расстелились алые ковры ягод... но вдруг резко накренялось и зыбилось все внизу, тошнотворно и шатко уменьшалась земля в размерах, заволакивало дымом леса, и по речным руслам текли струи пламени; скрипели на дорогах обозы, в клубах пыли летели конные сотни, раздражающе невпопад бухали колокола; копали землю для великих могил; и сердце его тоже сокращалось под стать земле от непереносимой тоски; но тут его ожидало видение еще страшней: молодого князя — внука? правнука? — братья его держат за руки и поперек туловища, в распяленный рот его запихнут убрус, и кто-то, сопя, выкалывает ему глаза, и где? — под соборными сводами на Маковце! Какой ужас, какой позор!.. Но потом отнесло его в иное, неузнаваемое пространство, густо валил снег, и в белых полях темнели две рати по обоим берегам незамерзшей, дымящейся паром темной реки, и та, чужая рать, наконец заколебалась, стала пропадать, тонуть в белом, пока не исчезла из видимости, снег же все сыпал и сыпал, радостный, крупный, тяжелый, шепчущий что-то по-русски, и на глазах заполнял собою копытные лунки, пока все поле на сотни верст не стало чистым, светлым и не слилось со светом небесным... И дальше ему открывалось: великий город, чем-то волнующе памятный, но как будто и не Москва, потому что где же белокаменный Кремль, где дедовы храмы?., все новое, громадное, хотя на тех же самых местах пятиглавые соборы, краснокирпичные крепостные стены и улицы вразбег и врассып, терема, усадьбы, сады, посады, запруды, мельницы, табуны и стада... Но вновь содрогалась земля, и горели те улицы, долго струился режущий глаза чад, пока не звякал где-то первый робкий и прислушивающийся топорик... А дальше только зарницы были видны и звуки доносились совсем невнятные, так что и не различить: радуются ли, плачут?.. Но и там, догадывалось сердце, все еще было родное, всегдашнее, понятное, живое... Наконец увидел он и поле — в золоте выцветших сентябрьских трав, тихое, умиротворенное, обласканное последними, нежаркими лучами, натруженное поле свободы, чести и славы... И вырывался из его сердца тихий стон облегчения, он недвижно смотрел из этого далека на свою семью просветленным исстрадавшимся взглядом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
