— Замолчи! — закричала Анна Александровна, вскинув вверх обе руки. — Замолчи сейчас же! Не смей! Не смей об этом говорить! Я запрещаю!
Короткий смешок вырвался из груди Артура. Это был не смех нормального человека. Нормальные люди так не смеются. В этом звуке, больше напоминающем стон раненого медведя, не было жизни. Только смерть и могильный холод, пробирающий до костей, разрывающий кровеносные сосуды.
— Поздно, — и снова этот голос, при звуках которого хочется задать уши. Лишь бы не слышать. Лишь бы ничего не чувствовать. — Всё закончилось, бабушка. Больше ты не сможешь управлять мной, я тебе этого не позволю. Все эти годы ты держала меня у своих ног, словно цепного пса. Помыкала мной, заставляла плясать под твою дудку. Но больше ты этого не сделаешь. Потому что я не позволю! Отныне и навсегда, мы чужие друг другу люди. Ты не знаешь меня, я не знаю тебя. Довольно игр в счастливую семью. Довольно лжи и притворства. Я умываю руки.
Мы покинули дом под громкий аккомпанемент проклятий и угроз Анны Александровны. Она кричала, что он ещё пожалеет о своём решении, что она этого так не оставит и ещё много всего, чего я не могла понять. Но Артур будто и не слышал ничего. Он словно отгородился от неё, абстрагировался. Ступая своим широким, размашистым шагом, муж тащил меня за собой, заставляя бежать со всех ног. Я и сама не поняла, как оказалась на переднем пассажирском кресле его автомобиля. Одним уверенным движением, Артур пристегнул мой ремень безопасности и захлопнул дверцу.
Сквозь тонированное окно, следила за тем, как мужчина подозвал к себе Арчи. Сказав ему что-то, Артур подвёл собаку к машине и усадил на заднее сиденье. Ещё пару секунд, и мы уже мчались по пустынному шоссе, рассекая воздух.
Артур
Вдавливая педаль газа в пол, пытался выплеснуть весь адреналин, скопившийся в крови. Скорость успокаивала, шум двигателя расслаблял нервы и дарил слабое ощущение покоя.
Мне было плевать на всё. На камеры, установленные по всему периметру загородного посёлка, на многочисленные штрафы, которые придут на моё имя из-за нарушенных правил дорожного движения, на возможность попасть в аварию и разбиться насмерть. Мне было уже всё равно на то, что могло случиться. Самое страшное уже было позади, хуже стать точно не может.
В какой-то момент показалось, будто это всё сон. Реальность никогда раньше не приносила мне столько удовлетворения, как сегодня. Ещё ни разу в жизни я не чувствовал себя таким свободным, словно огромный булыжник свалился с плеч и разлетелся на мелкие осколки. Больше не было страха. Я будто заново учился дышать. Легко. Полной грудью.
Сжимая ободок руля, чувствовал как через кончики пальцев из меня выходят все опасения. Я медленно высвобождался из плена собственных воспоминаний, слой за слоем отбрасывая в сторону осточертевший защитный панцирь.
Я смог! У меня получилось! Больше я не был пленником собственной ошибки. Больше у меня не было грозного тюремщика с самым сильным психологическим оружием в руках. Я избавился от него. Избавился...
Приглушённый всхлип долетел до меня. Машинально ослабил давление на педаль газа, расслабил руки и обернулся. Только сейчас вспомнил, что был не один. Я больше никогда не буду один.
Мышка сидела рядом, изо всех сил вцепившись в ремень безопасности, словно он был для неё чем-то вроде спасательного круга. Кожа девушки казалась совершенно серой, только на щеках горел нездоровый румянец. Она боялась. Я напугал её своей несдержанностью.
Чувство стыда и раскаяния наполнили грудную клетку, перекрывая всё остальное. Вывернув на обочину, остановил машину и потянулся к ней — к своему светлячку.
— Прости меня, — накрыв дрожащие ручки, глядя на красные отметины на тонком запястье. — Прости меня, Мышонок, — впервые за тридцать лет своей никчёмной жизни, я был готов стоять перед девушкой на коленях, лишь бы добиться от неё прощения. — Я не должен был говорить всё это при тебе... Знаю, ты боишься меня. И правильно делаешь, потому что я — чудовище, Сара... На моих руках кровь, и мне уже никогда от неё не отмыться...
Она молчала. Смотрела мне в глаза и тихонько плакала. В её взгляде не было осуждения или отвращения, которыми одарила меня когда-то мать. Сара не требовала объяснений, как делала это бабушка. Она не угрожала мне, подобно отцу или деду. Она не была похожа ни на одного из них. Мышка была другой. Особенной. Предназначенной мне судьбой, как извинение от Небес за загубленное детство и юность. Мое личное благословение от Бога.
— Мне было восемь лет, — начал я, прижав её ручку к губам. В первых между признаниями, покрывал кисть и запястье жены поцелуями, будто они могли исцелить боль, причиненную мной же. — В то лето я совсем не хотел возвращаться на Гестию, не хотел снова видеть поникшую мать и наблюдать за тем, как она медленно чахнет. Постоянные измены отца убивали её. Я знал это, но ничем не мог ей помочь. Ничем... — водоворот событий закружил меня, унося в далёкое прошлое и заставляя вновь переживать тот жуткий кошмар. — Он издевался над ней, а она продолжала его любить своей сумасшедшей, нездоровой любовью. Мама готова была простить ему что угодно, только бы он посмотрел на неё, улыбнулся как раньше... А он только играл с её чувствами. Словно палач, наслаждался агонией своей жертвы... Дошло до того, что он привёз домой любовницу. Спал с этой женщиной чуть ли не на глазах у мамы, а она всё продолжала лебезить перед ним. Знаешь, иногда я начинал ненавидеть её за это. Не понимал, как можно терпеть и прощать подобное?! Почему она не уйдёт?! Почему позволяет вытирать об себя ноги? Однажды вечером я увидел, как эта женщина издевается над мамой. Её смех, до сих пор, звучит в моей голове, а перед глазами постоянно стоит одна и та же картина: любовница отца бьёт её по лицу, а мама не может ей ответить.
