раз главы ваши глаза на это закрывали, ни словом злым, ни мыслью осуждающей людей не задевая? Сколько раз повторится это?
– Да, может, полноценным волком меня и не назовёшь, – говорит Вран вдохновлённо. – Может, недостоин я хоть что-то в полудоме своём полудушой своей решать, может, недостойны мы все этого – может, и не хочет этого никто из нас? Не бежать от людей, а отвечать им. Не помогать им, а на место их ставить. Не чужой жизнью жить, главами нам навязанной, а свой собственный путь искать и находить. Не в одном доме, в землю врытом, на виду у сородичей всех жить, а вместе с любимыми, детьми и родителями своё место иметь. Не приказам одной волчицы подчиняться, а право голоса для всех иметь. И знать, всегда знать: услышан твой голос будет. Не закроют глаза на беды твои, на надежды твои, на мечты. Не останется родной твой неотомщённым, никогда не будешь ты по лесу ходить, по сторонам оглядываясь: а не захотят ли деревенские его от тебя «очистить»? Может, нам пора земли свои от них очистить? Может, есть земли ещё в лесу этом, ни одним племенем не занятые, на которых своё собственное племя мы можем создать – свободное, честное, ни перед какими обычаями закостенелыми не склоняющееся?
– Своё племя?
– Новое?
– О чём он…
– Да что это, неужто и впрямь он собрался…
Бегут, бегут, бегут голоса изумлённые, встревоженные по устам лютьим – весь холм кольцом плотным опоясывают, гудят и первые ряды, и последние.
– Лесьяра, да заткни ты его наконец! – раздражённо Бушуй откуда-то издалека рычит.
Не видит Вран его даже – и хорошо. Не для Бушуя он всё это говорит. Не Бушуй его слушатель главный.
– Зачем? – спокойно Бушуя голос Лесьяры спрашивает. – Пускай. Продолжай, Вран. Закончи свою мысль.
– Заканчиваю, Лесьяра, – так же спокойно Вран говорит. – Заканчиваю – и ко всем, кто хоть отголосок истины в моих словах услышал, обращаюсь: задумайтесь. Всё ли вас устраивает, всем ли вы довольны? Не с главами племён я сейчас говорю, не с дочерями их, не со знахарями и их учениками – знаю я, что их переубеждать бессмысленно. Но вам, самым обычным, верным, простым волкам и волчицам я говорю: присоединяйтесь. Присоединяйтесь ко мне, коли хоть что-то души ваши тронуло. Если идёте вы по дороге жизни своей, то на одну, то на другую корягу натыкаясь, если хлещут вас по лицу ветви еловые, если туман вокруг вас и дождь холодный льёт, как сейчас, – стоит ли и дальше по дороге этой идти, стоит ли ненастья эти терпеть, из-за людей на ваши головы свалившиеся, или всё же лучше в иную сторону свернуть? Что-то другое попробовать? Не на хвост волчицы верховной, впереди всегда бегущей, смотреть, а рука об руку с теми пойти, кто наравне с вами будет?
– Что ты предлагаешь? – неожиданно громко спрашивает Самбор.
Видно по лицам большинства лютов, что замешательство одно у них слова Врана вызывают – но есть и исключения. Есть свои Самборы, Неревы, Гораны, Зораны и Зимы даже в племенах других. Есть не только самборовские кивки – есть не только Зимины взгляды заворожённые. Есть, есть, есть те, кто с Враном согласен, – не в пустоту привычную его слова упали.
– Я предлагаю… – начинает Вран.
И сжимает вдруг его горло что-то, и обжигает ухо его серьгой вдруг от Баи.
От Баи.
От Баи, которой он тоже всё это предлагал. От Баи, которая смеялась лишь в ответ на все предложения эти – но не виновата она ведь в этом. Сделала Бая, всегда делала для Врана всё, что могла. Всё, что правильным считала. Никогда зла ему не причиняла, никогда в помощи не отказывала – и что же он сам в ответ на сердце её открытое устраивает? Пообещал же он себе когда-то, поклялся горячо, уверенно, что только улыбку на губах её вызывать будет, только смех её звонкий – и что же, смеётся ли она сейчас? Улыбается ли? Что делает Вран? Что он делает?
Хочется Врану, мимолётной слабостью хочется обернуться. К Бае обернуться. На неё посмотреть, а не на Самбора этого. Ей одним взглядом сказать: пожалуйста, поверь мне. Как всегда ты мне верила – так и сейчас поверь. Не для себя я это делаю – ради нас. Не я – мы, мы, мы к племени этому новому присоединимся. Не я – мы, мы, мы от матери твоей сбежим, от нрава её нестерпимого, от решений её невыносимых. Хотела же ты со мной судьбу свою связать – ну так вот же я, вот судьба наша общая, не отрекайся от неё. Доверься мне. Доверься мне, доверься мне, доверься мне…
Но вместе с Баей и на Лесьяру Врану смотреть придётся. И на остальных лютиц верховных. И на Радея, и на Сивера проклятого, и на Искру тупоголовую – нет, на это Вран не согласится.
Поэтому он повторяет, по-прежнему в глаза Самбору глядя:
– Я предлагаю… предлагаю лучшее у всех взять, но никого не щадить. Я предлагаю всем, кто хочет этого, кто хоть раз задумывался об этом, жизнь новую начать. Предлагаю я всё главенство, всё верховенство, все слова единственно верные по рождению только отбросить – и так сделать, чтобы не было в племени новом ни несчастных, ни безгласных. Я предлагаю пойти со мной тем, кто хочет жизнь свою ради себя прожить, а не в труде бесконечном во славу тех, кто и пальцем для нас не пошевелит. Предлагаю я каждому своё место, каждому своё слово, каждому свою, а не навязанную кем-то судьбу. Предлагаю безопасность – и жизнь среди семей, а не в общей куче. Предлагаю молодым и старым, охотникам и кузнецам, тем, кто несправедливость только в сторону других видел – и тем, кто сам не раз с ней сталкивался. Пойдёмте. Пойдёмте со мной – и не пожалеете вы. Найдём мы угол свободный в лесу, свой дом, свои жилища в нём построим – и ни один человек к жилищам этим не подойдёт, потому что знать будет: если там на одного волка пойдёшь – десяток по твою душу придёт. Если одну стрелу ты в волка пустишь – сотня когтей в тело твоё вонзится. Если полюбишь ты хоть знахаря, хоть наследницу бывшую – не разлучит вас никто и никогда, не будут души ваши условностями глупыми скованы. Если…
– Я согласна! – внезапно Зима выкрикивает.
И дрогает её голос, и оглядываются на неё ошарашенно рядом с ней люты стоящие –
