– Сразу видно, что о прошлом Полуночных островов вы знаете только по учебникам истории. Открою вам секрет, Крог, это рыбацкие поселения спокойно признавали власть империи и за пару стальных ножей рады были платить десятком собольих шкур. А с кочевниками всё вышло иначе. Это у рыбаков зимой после путины есть куча свободного времени, чтобы ходить по лесам и промышлять пушного зверя. У оленеводов свободного времени нет никогда. День и ночь всё стойбище занято выпасом, иначе без присмотра людей олени разбредутся или их постригут волки. У кочевников нет времени и желания отвлекаться ещё и на пушной промысел. Но сборщики податей требовали от них немыслимое количество шкур с носа не только в казну, но и в свой карман, а за неисполнение просто уводили оленей в качестве штрафа. Но попробуй объясни людям, живущим при родоплеменном строе, что это такое налоговая система и чем она отличается от грабежа. Никто своих оленей просто так отдавать не хотел. Так сто пятьдесят лет назад на Песцовом и Тюленьем острове разразилась самая настоящая война. Самое забавное, что кочевники её почти выиграли.
– Каким это образом? – усомнился Эспин. – С луком и стрелами против огнестрельного оружия?
– Да, Крог, именно что стрелы из луков летели быстрее, чем пули с пороховым зарядом из мушкета с фитильным замком. Представляете уровень развития стрелкового оружия тех лет? Он был вполне хорош для войны с хаконайцами в летний период. А попробуй в мороз отмерить порох, засыпать его в ствол, уплотнить, потом закатить туда пулю, потом снова подбавить пороху и ещё всё время следить, не потух ли тлеющий фитиль, чтобы наконец прицелиться и выстрелить. На одну такую процедуру уходило в лучшем случае две минуты. Знаете, сколько за это время кочевник мог выпустить стрел? Раз двадцать или даже тридцать. Вот вам и ответ, почему имперская армия проиграла ту войну.
– Как же она её проиграла, если Полуночные острова полностью находятся в составе Тромделагской империи?
– Просто в один не самый прекрасный момент северные острова наполовину обезлюдели, а наша армия расписалась в бессилии подчинить себе воинственных кочевников. Тогда было принято политическое решение. Император освободил оленеводов от всевозможных налогов, а те согласились пропускать сборщиков пушнины через свои пастбища к селениям рыбаков и звероловов. Тех от взимания шкурок никто не освобождал. Так империи и удалось сохранить лицо. Согласитесь, когда самая боеспособная армия тех лет терпит поражение от бунтующих племён, у которых никогда не было письменности и кузнечного дела, это выглядит весьма комично и даже унизительно.
Надо же, а ведь я никогда ни о чём подобном не слышала. Эспин, кажется, тоже. Полтора столетия назад лучники победили людей с ружьями. Интересно, а как сейчас их потомки относятся к переселенцам? Неужели помнят о старых обидах?
– Хотите сказать, – будто угадал мои мысли Эспин, – путешествие через пастбища кочевников крайне нежелательно? Есть шанс встретить вооружённое сопротивление?
– В наши дни есть шанс попасть в гущу межплеменных войн, не более. Кочевники – весьма вспыльчивые и воинственные ребята. То оленей не поделят, то пастбища, то женщин. Как-то раз я застрял в осаждённом стойбище на вершине сопки на целую неделю. А всё из-за того, что пастух из южного племени обогнал в тундре упряжку богатого оленевода из северного племени, а значит, выразил ему своё неуважение и презрение. Вот и все, родичи богатого оленевода пошли войной на родичей пастуха, и началась длительная осада сопки со стрелами, огненными снопами на жиру и прочими прелестями островных войн. Меня во время той осады постоянно подбивали расчехлить ружьё и помочь отбиться. Пришлось соврать, что в моих родных краях убивать зверей и людей из одного оружия нельзя, а не то на меня ляжет страшный грех. Поверьте, стрелять в слабо вооружённых лучников из современного огнестрельного оружия с прицельной дальностью раз в пять больше чем у деревянной стрелы с каменным наконечником – это как-то подло. А уж убивать незнакомых и лично меня ничем не обидевших людей из-за того, что кто-то кого-то обогнал на оленьей упряжке – это тоже за гранью моего понимания. У нас во Флесмере тоже есть горячие головы, которые любят покуражиться и продемонстрировать, сколько у их автомобилей лошадиных сил, но это же не повод начинать отстрел зарвавшейся молодёжи прямо в центре столицы.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
– Выходит, – заметил Эспин, – вы даже не помогли приютившему вас племени?
– Они прекрасно справились с осадой и без меня. Стояла поздняя осень. На сопке не было ни ручейка пресной воды. Те, кто был снизу, думали, что мы быстро сдадимся и спустимся к реке, чтобы утолить жажду. Не угадали. Дня три мы пили оленью кровь, а потом женщины начали выделывать шкуры и отскоблили их так тщательно, что кожа стала белой. Ночью эти шкуры разложили по склонам сопки, чтобы противники их увидели. А утром нападавшие посмотрели на белые проплешины на сопке, решили, что это выпал снег, а значит, наверху есть вода, и дальнейшая осада бессмысленна. Так та война и закончилась. Убитых, к счастью, не было, только пару увечных наверху и с десяток внизу. Так что, Крог, поверьте, вы ещё легко отделались. Но не думайте, что и на севере удача будет вам непрестанно благоволить.
Что-то меня расстроили все эти разговоры. Межплеменные войны, убийства, ранения. Жизнь на севере и так тяжела, так зачем её ещё больше осложнять для себя и других? Надеюсь, нам на пути не встретятся воинственные кочевники, иначе дядя Руди и вовсе не дождётся, что мы его спасём.
Отходя ко сну, я залезла в палатку, но подумала и высунулась наружу в поисках Зоркого. Мой пёсик доедал то, что соблаговолил ему пожертвовать Вистинг и ко мне бежать не спешил.
– Предлагаю организовать дежурство и сменять друг друга через каждые два часа, – объявил майор Эспину.
– С чего бы это вдруг?
– Что, хотите спокойно выспаться и подвергнуть кузину опасности?
Эспин невольно осёкся и не сразу спросил:
– Так в чём опасность, объясните.
– Мы остановились рядом с горами, а в горах много диких зверей. Не мешало бы поддерживать огонь в костре и следить за всеми посторонними движениями. Вы же не хотите, чтобы в кромешной тьме на вашу палатку навалилась гора меха и перемолола вам кости.
– Горный медведь, – вспомнила я рассказы в малом чумовище.
– И что тебе про него известно, принцесса? – спросил Вистинг, бросив на меня испытующий взгляд.
– Только то, что он огромен, живёт в пещере, у него красные глаза и жёлтый язык.
– А мне когда-то говорили, что он ещё и огнедышащий, – признался Вистинг и усмехнулся. – Не бери в голову, это просто местный фольклор про мифического зверя, который благоволит правильным охотникам и губит браконьеров. Правильная сказка, должен признаться, весьма полезная для всяких любителей палить без разбору по всему, что движется.
– Так если не медведь, – спросил Эспин, – от кого мы будем охранять лагерь? Уж не от таинственных ли пехличей, что запрягают тетеревов в узкие нарты?
На губах Эспина играла улыбка, а вот Вистинг оставался предельно серьёзен. Он даже не стал отвечать на вопрос, а просто сказал:
– Идите спать, Крог. Я разбужу вас через два часа.
Эспину этот приказной тон не понравился, и он возразил:
– Зачем же? Мне не трудно отдежурить сейчас, а потом разбудить вас.
– Как знаете.
На этом Вистинг направился к своей палатке, что стояла впритык к нашей, а я поспешила залезть внутрь и затаиться. Глупо, от Вистинга теперь не скрыться. Вот он, укладывается за тонкой стенкой, даже далёкий огонь от костра отпечатал слабые тени на тенте.
Сама мысль, что мне придётся спать в считанных сантиметрах от шпиона и развратника, заставляла трепетать и нервничать. Ничего страшного, тут рядом Эспин, он не допустит ничего плохого. Но как бы я себя не уговаривала, мандраж было сложно унять.
Внезапно по ту сторону тента что-то зашевелилось, а потом в мою палатку просунулась морда Зоркого. Не успела я ничего сказать, как он юркнул обратно, а потом шевеление переместилось в палатку Вистинга.
