— Товарищ капитан? — сержант легонько тронул Бахметьева за плечо.
— Ты что? — капитан поднял голову.
Из темноты к нему почти вплотную приблизилось лицо Мишина.
— Штурман умер. Тихо-тихо так отошел, даже стона не проронил. А мучился, видно — он же в живот ранен и грудь.
— Чудесный был парень. — Бахметьев помолчал. — Одни мы теперь с тобой. Как, не боишься? Долго-то тоже не протянем. А умирать не хочется, ох как не хочется. Не страшно тебе?
— Сперва страшновато было. Это точно. А потом увидел, как наши дерутся и гибнут, так вот, честное комсомольское, ничего не боюсь. Возмущение меня взяло, ярость, что ли. Зубами их рвать готов. И страха нет, прямо удивительно.
Мишин хотел что-то сказать, но, очевидно, раздумал, повернулся и уполз в свой окопчик.
Взошла луна. Желтая, словно вырезанная из латуни. Прокричала, укладываясь спать, какая-то птица. В траве совсем рядом робко застрекотал кузнечик, ему ответил другой, третий. Зазвенело. Откуда-то до Бахметьева долетел знакомый до боли в душе горьковатый запах тлеющего сена, так пахло, когда он, еще будучи мальчишкой, выезжал далеко за деревенский выгон пасти лошадей и, подбрасывая в костер охапки сухого курая, наслаждался этим терпким запахом дымка, звоном ночной степи и мерным хрупаньем жующих траву коней.
* * *
С рассветом обер-лейтенант приказал начать решительный штурм.
— Пусть атакуют со всех сторон сразу, не жалейте солдат. Вперед, задавите их, утопите в крови.
В бой ринулось сразу около сотни гитлеровцев.
Чувствовалось, что обороняющихся совсем мало. Ухнуло несколько взрывов, раздалась и тотчас захлебнулась последняя очередь. Капитану показалось, что большое, жаркое, словно расплавленный металл, солнце сорвалось с неба и ринулось ему в глаза. И все исчезло. На подогнувшихся ногах он опустился на дно окопчика. Фашисты ворвались на перепаханную и иссеченную пулями и осколками высоту.
* * *
Перед глазами Мишина на расстоянии не больше двух метров был длинный настил, напоминавший низвергнутый забор из грязных неструганых досок. От затхлого и пыльного воздуха запершило в горле. Мишин попытался привстать, но тут же в изнеможении откинулся на спину. Тело было точно чужое. Каждое движение вызывало боль. В затылке, будто налитом свинцом, отдавался каждый шорох. Сначала ему показалось, что он один, но потом из сумерек появилось чье-то бледное лицо, и сержант услышал тихий шепот:
— Отошел, кажется, а мы-то думали — не жилец ты.
Мишин еле-еле различал склонившуюся над ним фигуру.
— Где я? Как попал сюда?
— Тише. В лагере для военнопленных ты, где же еще. Два дня в сознание не приходил, считали все, отмаялся, ан нет. Живучий, видно, оказался. Сказывали, дружкам твоим всем конец. Может, пить хочешь? На вот, испей. — Худая грязная рука протянула ему банку с водой.
Мишин со стоном приподнял голову и жадно приник к краю консервной банки. Захлебываясь и задыхаясь, он пил и никак не мог напиться.
Вечером, когда он проснулся, барак был полон народа. Слева и справа, в проходах — везде копошились и что-то делали оборванные и изможденные люди. Некоторые, перетряхнув трухлявую вонючую солому, укладывались на нары, другие, придвинувшись к чадящей коптилке, чинили свою одежду или били вшей.
Мишин приподнялся и сел. Сейчас же кто-то рядом произнес.
— Ну чего тебе еще, лежал бы уж.
Это был голос человека, который говорил с ним утром.
— Завтра, если увидят, что встал, ишачить погонят, деревья валить. Не работа — гроб. Уж лучше прикинься, что не можешь, иначе заездят насмерть. Вас, летчиков, да еще морских, здесь ненавидят хуже, чем просто моряков. Лучше бы петлицы спорол, а?
* * *
— Кончай работу, шабаш! — блоковый, размахивая палкой, шел между лежащих штабелями гладких и прямых бревен. — Шевелись, лодыри, строиться на смотр, живо!
Пленные бросали пилы и топоры и строились на покрытой свежей душистой щепой делянке.
— А что это за смотр такой? — спросил Мишин у соседа.
— Раз в месяц бывает. Приезжают хуторяне нашего брата в батраки набирать. Из лагеря высвобождают, под залог значит, к себе домой берут для разной надобности. Хорошо! Там же и бьют меньше, да и живешь сносно, опять же лес, а не вонь барачная. Да и кормят все лучше, чем в лагере.
Заключенных перегнали на вырубленную, пестревшую свежими пеньками, засыпанную хвойным лапником просеку: построили в одну шеренгу. В стороне группой стояло несколько хуторян-финнов. Затем вместе с офицером они пошли вдоль рядов осматривать узников. Все время о чем-то споря с комендантом, они выбирали батраков буквально как лошадей: щупали ноги и руки, заглядывали в рот, заставляли приседать.
Против Мишина остановился беловолосый, высокий и сухопарый финн лет пятидесяти пяти. Он, прищурясь, посмотрел на летчика, сказал офицеру несколько слов и, вынув засаленную записную книжку, что-то в ней отметил.
— Ступай вот с ним, — блоковый вытолкнул сержанта из шеренги. — Радуйся, доходяга. И кому только такая рвань понадобилась? Дистрофик вшивый.
Хозяина, взявшего к себе Мишина, звали Урхо Вайнен. Хутор его был далеко от моря, в самой дремучей чащобе — прямо к изгороди со всех сторон подступал густой девственный лес. Усадьба состояла из двух сколоченных из теса сараев, конюшни и большого рубленого дома, где, кроме Урхо и его жены, жили сын Тойво, портовый рабочий в Хельсинки, который очень редко приезжал на хутор, и молоденькая дочь Лайна. У хозяина была корова, лошадь и десяток свиней. За постройками на выжженном среди чащи участке тянулись огороды. Урхо хотя и плохо, но говорил по-русски. Когда он привел лагерника, была суббота. Все домочадцы собирались в баню: повели и Мишина. Баня стояла на самом берегу маленькой, но глубокой лесной речушки. Внутри все было выскоблено добела. От нагретого дерева шел здоровый, густой и ядреный дух. Старик указал ему на лавку в углу, плеснул водой из ведра на раскаленные, уложенные рядами над очагом камни, от них тотчас повалил клубами белый пар, в нос ударила пряная волна распаренной мяты и березовых листьев.
— Располагайся, одежду сними и сожги в печке. Новую жена принесет.
Потом его сытно накормили, угостили светлым, пахнущим хвоей пивом, и хозяин повел показывать место, где он будет спать. Это был маленький чистый, примыкавший к дому сарайчик, наполовину набитый сеном. Там же хранились грабли, косы, лопаты и другой сельскохозяйственный инвентарь.
— Можешь отдыхать, работы сегодня нет. Огня не зажигай и не кури. — Урхо ушел.
