наших предков. Разве был у нас выбор? Мы – дети своего отца, а значит, не первые грешим. Это оправдание, но в мире оправданий на всех не хватит.
– Во всяком случае, убедительных, – согласился Ли. – Иначе мы давно бы избавились от своей вины, и на свете не было бы такого количества удрученных людей, терзающихся этим чувством.
– А если взглянуть на картину с другой стороны? – возразил Сэмюэл. – Оправдание оправданием, но мы неразрывно связаны с предками. Стало быть, вина на нас лежит.
– Помню, как в детстве я возмущался поступком Господа, – сказал Адам. – И Каин, и Авель принесли то, что имели, но Господь принял дар Авеля и отринул Каина. Мне всегда казалось, что это несправедливо. Я и сейчас не понимаю мотивов Всевышнего. А вы?
– Вероятно, причина в том, что мы живем в иных условиях, – вмешался Ли. – Помнится, эту историю написали пастухи, и предназначалась она тоже для пастухов, а не для земледельцев. И разве для Бога, покровительствующего пастухам, жирный ягненок не более ценное подношение, чем сноп овса? Ведь в жертву полагается приносить самое лучшее и ценное из всего, что имеешь.
– Я твою мысль понимаю, – согласился Сэмюэл, – только не вздумай развивать свою восточную философию перед Лайзой.
– И все же почему Господь осудил Каина? – взволнованно спросил Адам. – Это несправедливо.
– А ты вслушайся внимательней в слова, – возразил Сэмюэл. – Господь вовсе не осуждал Каина. Но ведь даже Всевышний может иметь свои предпочтения. Допустим, баранина пришлась ему больше по вкусу, чем овощи. И тут я с ним согласен. Может быть, Каин принес пучок морковки, а Господь сказал: «Я ее не люблю. Иди и попытайся снова. Принеси то, что придется Мне по душе, и Я поставлю тебя вровень с братом». А Каин рассердился, так как его чувства были уязвлены. Обиженный человек всегда стремится сорвать на ком-нибудь зло, и он выплеснул гнев на Авеля.
– В послании к иудеям святой Павел говорит, что Авель был угоден Господу своей несокрушимой верой, – заметил Ли.
– А в Книге Бытия об этом не говорится ни слова, – возразил Сэмюэл. – Ни о вере, ни об ее отсутствии. Только делается намек на необузданный нрав Каина.
– А что думает о парадоксах Библии миссис Гамильтон? – поинтересовался Ли.
– А ничего не думает, так как просто не признает сам факт их существования.
– Но как же…
– Молчи, друг. Спроси ее сам. Постареешь на несколько лет, а дело так и не прояснится.
– Вы оба долго над этим размышляли, – сказал Адам. – Я же никогда не задумывался над смыслом этого повествования и знаю его только в общих чертах. Значит, Каина изгнали за убийство?
– Верно, за убийство.
– И Господь отметил его клеймом?
– Да ты вслушайся в слова Господа. Каинова печать не погубила, а спасла его. И уделом всякого, кто посмеет убить Каина, было проклятие. Значит, это не клеймо, а охранный знак.
– И все-таки мне кажется, что с Каином обошлись довольно мерзко.
– Возможно, – согласился Сэмюэл. – Но Каин прожил долгую жизнь и имел детей, а Авель живет только в предании. Мы все дети Каина. И разве не удивительно, что трое взрослых мужчин спустя тысячелетия со времени тех событий обсуждают это преступление, будто оно произошло вчера в Кинг-Сити и суд над преступником еще не состоялся?
Один из близнецов проснулся, сладко зевнул и, посмотрев на Ли, снова уснул.
– Помните, мистер Гамильтон, я как-то вам говорил, что пытаюсь перевести на английский язык древнюю китайскую поэзию? – спросил Ли. – Нет-нет, не пугайтесь, я не собираюсь зачитывать результаты своих трудов. Просто в ходе работы я обнаружил старые истины, которые актуальны и свежи, как утро сегодняшнего дня. И я удивился, почему так происходит. И пришел к выводу, что людям интересно только то, что случается с ними самими. Если человек чувствует, что рассказ не имеет к нему отношения, он не станет и слушать. Тут я вывел закономерность: в великом повествовании на все времена рассказывается о каждом из нас, а иначе долгой жизни ему не видать. Все чуждое и далекое интереса не представляет, а волнует нас только глубоко личное и знакомое.
– Попробуем применить твои выводы к истории Каина и Авеля, – предложил Сэмюэл.
– Я брата не убивал, – откликнулся Адам и вдруг запнулся на полуслове, возвращаясь мыслями в прошлое.
– Думаю, мои соображения как нельзя лучше подходят к истории Каина и Авеля, – откликнулся Ли. – Ведь она самая известная в мире, так как повествует о каждом из нас. По-моему, эта история, как ни одна другая, полностью раскрывает человеческую душу. Погодите, я сейчас двигаюсь наугад, так что не обессудьте, если мысли моей не хватает четкости. Больше всего на свете ребенок боится оказаться нелюбимым. Страх быть отринутым повергает его в бездну ада. Думаю, каждый человек, в той или иной мере, ощутил, каково быть изгоем. В душе отверженного зарождается злость, которая толкает на преступление в отместку за неприятие, а преступление влечет за собой вину – вот вам и вся история человечества. Исчезни на белом свете отверженные души, и человек стал бы другим. И не было бы столько беснующихся людей. Не сомневаюсь, что тогда пришлось бы закрыть многие тюрьмы. В повествовании о Каине и Авеле кроется корень всех зол. Ребенок, лишенный любви, которой жаждет его душа, пинает ногой кошку и мучается чувством тайной вины. Кто-то крадет, чтобы купить себе любовь за деньги, а кто-то завоевывает мир – и всегда в основе лежит вина, подталкивающая к мщению, которое влечет за собой новую вину. Из всех живущих на земле существ только человек отягощен чувством вины. Постойте-постойте! Вот почему это ужасное древнее сказание не утратило насущности в наши дни. Да оно же раскрывает загадку отвергнутой души, терзаемой чувством вины. Вот вы, мистер Траск, говорите, что не убивали брата, а потом вдруг что-то вспомнили. Не хочу расспрашивать, что именно, но так ли это далеко от истории Каина и
