Читаем без скачивания За свободу - Роберт Швейхель

Не своими доводами, а зычным голосом он заставил себя слушать. Водворилась относительная тишина. Но не успел он кончить, как с новой силой разразилась буря. Все кричали, чтобы не дать ему говорить. «На голоса! На голоса!» — повторяли противники Менцингена, вскочив с мест и топая ногами.

За предложение Берметера поднялся целый лес рук. Даже из членов комитета почти никто не голосовал против него. Итак, решено было просить пощады и с этой целью отправить к Трухзесу Эразма фон Муслора, Конрада Эбергарда и ротенбургского канцлера и летописца Томаса Цвейфеля.

Они нашли Трухзеса в Гейдингсфельде, в доме священника. Его окружала пышная свита князей, графов и рыцарей. Посланцев встретили возгласами:

— Пожаловали, голубчики! Явились с повинной! А мы было собрались сами вас проведать.

Трухзес набросился на них с грубыми упреками: они изменили Швабскому союзу, якшались с крестьянами. Депутация вынесла бурю с величайшим смирением. Только Томас Цвейфель не склонил головы. Хотя по своим убеждениям он всецело был на стороне реакции, но все же он оставался мужественным и честным человеком. И он бесстрашно выступил против чрезвычайно тяжелых условий перемирия, которые Трухзес хотел навязать Ротенбургу. Опираясь на дипломатическое искусство фон Муслора и — не в последнем счете — на всеподданнейше поднесенный Трухзесу через депутацию дар, серебряный сервиз — он сумел добиться смягчения многих требований и, что особенно важно, скостить девять десятых первоначальной суммы контрибуции — шестьдесят тысяч гульденов, на которой сначала настаивал Трухзес. Зато в своем требовании предоставления Швабскому союзу права наказать крестьян Трухзес остался непреклонен.

Внутренний совет, с присущим ему в этой области мастерством, увенчал дело своего посольства двойным предательским ходом. Он разложил контрибуцию, не считаясь с материальным положением горожан, поровну между всеми домами в пределах внутренней городской стены, так что на каждую семью пришлось по семь гульденов. Неуплатившим грозило изгнание из города за пределы тридцатимильной зоны. Не одному бедняку пришлось покинуть город с женой и детьми, и таким образом магистрат избавился от самой беспокойной части населения. Этот чрезвычайный налог — сущие пустяки для богачей — был непосильным бременем для бедноты. Стефан фон Менцинген, как податной старшина, должен был взыскать его, чем заслужил всеобщую ненависть.

По законам Ротенбурга никто из горожан не имел права отказываться от поручений магистрата. Фон Менцинген, поняв, что попал в силки, решил действовать в духе последнего разговора с Флорианом Гейером. Он еще раз созвал своих наиболее преданных сторонников на тайное совещание в доме Килиана Эчлиха, и все согласились с ним, что теперь необходимо, не теряя времени, нанести правящему совету решительный удар. Один лишь Кретцер, сидя в своем «Красном петухе» и лучше зная настроение масс, сомневался в успехе. В день троицы командору Христиану удалось расшевелить толпу, упавшую духом после сражения под Кёнигсгофеном. Он произнес в соборе св. Иакова громовую проповедь против властей, бросив им обвинение в кровавом терроре против крестьян. Ведь только невыносимый гнет заставил бедных людей поднять восстание, и кто возлагает ответственность на них, тот недостоин называться человеком. Но весть о поражении под Ингольштадтом свела на нет все его старания, и даже Крист Гейнц, Лоренц Дим, Христиан Мадер вынуждены были признать, что сейчас зажечь народ так же трудно, как мокрую губку.

И вот настало время, когда Эразм фон Муслор и Конрад Эбергард снова взяли в свои руки бразды правления. Несправедливым распределением контрибуции и назначением Менцингена ее сборщиком Георг Берметер оказал реакции последнюю услугу. Обвиненный в том, что его политика заставила город изменить Швабскому союзу, вести двойную игру с маркграфом Казимиром и предать крестьян, он вынужден был сложить с себя полномочия бургомистра и удалиться в свой прекрасный дом на Дворянской. Призванный к власти благодаря своему благодушию и доверию всех партий, он выпустил эту власть из своих рук по слабости и уходил теперь, сопровождаемый насмешками и презрением тех, кто использовал его в своих интересах, и ненавистью и проклятиями народа, обманутого в лучших своих чаяниях.

Люди, хоть сколько-нибудь скомпрометировавшие себя или нажившие себе врагов в городе, не чувствовали себя больше в безопасности. Ратушу целыми днями осаждали граждане, жаждущие уехать по срочным делам то на Нердлинскую ярмарку, то еще куда-нибудь и пытались добиться пропуска. Эренфрид Кумпф отлично знал, что патрициат ненавидит его, хотя и сам принадлежал к этому сословию, и нисколько не обольщал себя надеждой на то, что город возьмет его под свою защиту, хотя он согласился представлять Ротенбург на вюрцбургском съезде, лишь уступая настояниям магистрата. Поэтому он бежал из города, и все его имущество было конфисковано. Даже молодой Шпельт, сопровождавший его на вюрцбургском съезде, скрылся. Макс Эбергард предупредил фрау фон Бадель об опасности, угрожающей опекаемому ею Карлштадту. Сам Макс не помышлял о бегстве. Мог ли он покинуть свою возлюбленную и ее мать в такое опасное время?

Так как доктора Карлштадта могли опознать у городских ворог даже переодетого, то Макс помог его покровительнице темной ночью переправить маленького доктора через городскую стену, примыкавшую к ее дому, в бельевой корзине. «Как миннезингера, отправляющегося на тайное свидание к даме своего сердца», — сказала эта добрейшая душа и рассмеялась. Беглецу посчастливилось добраться до Базеля, где он и провел остаток своей бурной жизни, мирно занимаясь обучением молодежи. Отцу Христиану, женитьба которого на сестре слепого монаха была отпразднована в доме фрейлейн фон Бадель, Валентину Икельзамеру и командору Тевтонского ордена тоже удалось бежать в последнюю минуту, хотя город кишел шпионами и доносчиками, которые, как черви на падали, заводятся всегда в таком множестве на теле реакции.

Габриэль Лангенбергер, чахоточный хозяин «Медведя», теперь, не щадя сил и не помня зла, старался выслужиться перед досточтимым господином Эразмом и осаждал его доносами, и тот благодарил его уже безо всякого отвращения. Патриот подслушал в своем трактире, как беглецы сговаривались с крестьянами и со своими оставшимися в Ротенбурге друзьями о нападении на город. Сноситься между собой им будто бы помогали францисканские монахи. Магистрат, не теряя времени, распорядился переселить францисканцев из монастыря у городских ворот в подворье Тевтонского ордена, в самом центре города. Для устрашения крестьян магистрат приказал начальнику городской стражи фон Адельсгейму сжечь и разрушить до основания Шварценброн — родину Большого Лингарта, Лейценброн — приход Леонгарда Деннера, Шпильбах и еще несколько деревень. Иероним Гассель и кое-кто из молодых дворян вызвались сопровождать Адельсгейма и его стражников и выехали как на увеселительную прогулку.

Тогда и Стефан фон Менцинген решил, что ему больше нельзя оставаться в городе. Он прекрасно знал, что за ним по пятам следуют магистратские шпионы. Теперь, когда его честолюбивые замыслы потерпели крах, враги не замедлят рассчитаться с ним. Он задумал бежать к маркграфу Казимиру, который, конечно, возьмет его под свою защиту. В этом он был так же твердо убежден, как и в том, что маркграф заставит ротенбуржцев поплатиться за их двойную игру.

В Ротенбурге был храмовой праздник. Но обычного в такие дни веселого оживления в городе не было. Не видно было ни гирлянд, ни зеленых веток, украшавших обычно дома в такие дни. Пустовали длинные столы и скамьи, расставленные в просторных сенях у горожан, имеющих право торговать своим вином. Поселяне, обычно веселыми ватагами стекавшиеся в город по праздничным дням, теперь, запуганные и озлобленные, вовсе не показывались. Странствующих лекарей, фокусников, фигляров, скоморохов и всякий бродячий люд магистрат запретил впускать в город.

Приказав держать лошадей оседланными, фон Менцинген отправился в собор св. Иакова послушать на прощанье проповедь доктора Дейчлина. Чтобы скрыть свой дорожный костюм, он набросил на плечи богатый камлотовый плащ.

Выйдя из церкви вместе с Килианом Эчлихом, он остановился у ратуши, перед лавкой золотых дел мастера.

— Пусть друзья будут наготове, — сказал он напоследок, — с юга и с запада опять надвигаются тучи.

Вдруг фон Менцингена окружили солдаты наемной городской стражи и, не дав ему обнажить меча, схватили и потащили в тюремную башню.

— На помощь, граждане! На помощь, братья! — кричал он толпе, собравшейся на Рыночной площади. Но ни один человек не тронулся с места. А кто-то даже крикнул: «Эх, милый, братству пришел конец!»

Только доктор Дейчлин не забыл о нем и с кафедры призывал народ сжалиться над заточенным братом и освободить его из тюрьмы. Тогда магистрат приказал схватить проповедника, а заодно и слепого монаха.