Взял он вилы и топор
И отправился в дозор. —
Помнишь, откуда это?
— «Конек-Горбунок».
— Молодец! Зачет по русской литературе, ботанике и животноводству!
— Там дальше идет про отца, который младшего сына уговаривает: «Послушай, побегай в дозор, Ванюша. Я куплю тебе лубков, дам гороху и бобов». Я эту вещь с детства помню.
— А я наизусть всю сказку знаю!
— Ух ты! Вот это память! А у меня стихи не держатся… Вот только то, что капитан Суровцев написал, запомнилось с первого раза: «Беспощадное солнце слепит наши прицелы…»
Ночь, подточенная птичьим голосами, рухнула наземь плотно и темно, открыв свою глубину до самого звездного дна. Она прошла спокойно, если не считать шума и треска, с каким выскочил дикий кабан на поляну. Кобыла испуганно заржала, а Лобов схватился за наган. Но кабан исчез так же внезапно, как и появился. Майор тут же проснулся и спать уже больше не мог. Позавтракали картошкой с жимолостью.
— Хорошая ягода, — похвалил Северьянов. — Чернику напоминает. Первый раз в жизни пробую.
— Надо бы нашей кобылке кличку придумать. А то и не подзовешь ее даже.
— Клички коней складываются из начальных слогов имен их родителей.
— Кто ж их знает… Назовем ее, исходя из обстоятельств. Попала она к нам в качестве трофея, пусть будет Трофой.
— Трофа, Трофа… — Северьянов попробовал кличку на звук. — Не годится. Трофа — Катастрофа, Дистрофа… Надо подумать…
— Ну, тогда по масти дают. Она у нас игреневая. Можно Греня.
— О, это звучит! — одобрил майор. — Жаль, кабана упустил. Запаслись бы мясом на весь путь.
— Я, честно говоря, не охотник. Вот сфотографировать бы его, красавца, — это да.
— Секач тебя так сфотографирует, что и про аппарат забудешь, — майор взял одну из полицейских винтовок, вынул затвор и заглянул в ствол. — Вот стервецы! Даже оружие свое ни разу не почистили. Все в нагаре…
* * *
Перед самым сном Лобов достал полевую книжку капитана Суровцева, чтобы подсушить ее страницы, все еще влажные после плавания в Мухавце. Еще было довольно светло, чтобы разбирать убористый, но четкий почерк бывшего владельца. Сергей вчитывался в стихотворные строчки.
На заре начинаются войны. На заре часовым неспокойно. На заре под жандармским конвоем На расстрел отправляют героев. Торопясь, запотевшие трубы На заре протирают горнисты, И чуть-чуть припухают губы У любимых зарею росистой. На заре синь плывет у реки, Свой полет начинает Светило. И едва прокричат петухи, Исчезает нечистая сила… * * * Я к губам твоим Припаду, Как трубач к мундштуку фанфары, И сыграю такую «Зорю», Что в глазах твоих вспыхнут Пожары! А от них запылает закат Всеземной вековечный вечер, Будто искру раздул стократ Очень сильный и ласковый ветер. * * * Мы Родине меч и защита! И пусть ни кола, ни двора. В петлицах у нас зашита Одолень-трава. Каска насквозь пробита, Цела зато голова! В петлицах у нас зашита Одолень-трава. Вражья атака отбита, Значит, молва права — В петлицах у нас зашита Одолень-трава. А если и чудо не в силах. И смерть предъявляет права. Все ж прорастет на могилах Из наших петлиц трава! * * * Мы идем в сиреневых шинелях, В розовых кирзовых сапогах, С золотыми лаврами в петлицах, С звездами колючими во лбах. Ровными рядами за плечами Голубые светятся штыки. Мы уходим белыми ночами В черные простуженные дни. Вихрятся разрывы. В дикой пляске Вздыбленные дымные пески. И летят расколотые каски, Как с венков железных лепестки. * * * Чем пахнет смерть? Ружейным маслом, Солдатским потом, Сапожной ваксой. Чем пахнет смерть? Сырой землею, И талым снегом, Полынным зноем. Чем пахнет смерть? Простой махоркой, Горячей кровью, Миндалем горьким. Чем пахнет смерть? На вкус? На ощупь? Расскажут те, Чьи ложа в рощах. * * * Ты закрой, пехота, Свои пыльные глаза. Ты присядь поодаль от дороги. Горький пот — солдатская слеза. Пехотинца, как и волка, Кормят ноги. Мы целуем фляги В алюминиевые губы. Мы ласкаем пулеметы, Словно женские тела. Вы запрячьте музыканты Свои погнутые трубы И сыграйте нам на скрипках Про домашние дела… * * * А что такое — пядь? Кровавый след пятерни Солдата, что вечно спать Рухнул на иглы стерни. Алые, Пятипалые Левые и правые Знаки эти хлесткие Стоят на каждой березке. Пядь, пядь — негде встать. Рать, рать — не убрать…
ДОСЬЕ:
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Капитан Алексей Суровцев родился в подмосковном городе Хотьково в ноябре 1910 года. Окончил Училище кремлевских курсантов. Мастер спорта по легкой атлетике и лыжам. Прошел финскую войну. Участвовал в западнобелорусском походе 1939 года. Отличился в бою под Гродно. Был награжден орденом Красной Звезды. За острые пререкания с начальником штаба полка был снят с должности командира разведроты и назначен инструктром физподготовки той же воинской части.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})* * *
Едва поднялось солнце, как Лунь и Лобов двинулись навстречу светилу. Солнечные ручьи журчали безмятежными птичьими голосами. Но все пространство вокруг по-прежнему было наполнено затаенной угрозой. Враждебным было все — и голубое небо, захваченное немецкими самолетами, и этот светлый сосновый лес, оказавшийся в глубоком тылу вермахта. За любым поворотом просеки могла поджидать засада. И все же только в лесу они чувствовали себя хоть как-то защищенными от вражеского глаза, от прицельного выстрела. Но и это чувство оказалось совершенно обманчивым, когда, поравнявшись с густым ельником, они услышали грозное:
