откашляться сама. Еще какие‑то приборы для облегчения жизни и ее, и матери, Алиса не вникала. Коробки с пеленками, подгузниками, лекарствами. Но все же было много того, что еще осталось от бабАни. Большая стенка, в шкафу которой Алиса нашла тот самый новогодний подарок. За стеклянными дверцами основного отделения все еще хранились чайные сервизы. Теперь уже тусклые, пыльные, потому что много лет их никто не доставал и не мыл. У стены, заваленный шприцами и банками с жидким питанием, притулился старый письменный стол, за которым Алиса делала уроки. Рядом стояло продавленное кресло, в котором она сидела, когда читала. Детских книг у них было немного, поэтому уже в семь лет Алиса читала то, что имелось в библиотеке бабАни. Не Анжелику, конечно, но даже Тургенева и Гоголя она понимала плохо. Тем не менее ей нравилось складывать буквы в слова, а слова в предложения, поэтому читала, что было. Чтение и рисование — два ее любимых хобби. БабАня как‑то достала из кладовки старый рулон неиспользованных обоев, обратную сторону которых можно было использовать для рисования, и Алиса, расстелив его на полу, с удовольствием проводила часы за этим занятием.
Алиса плохо помнила доинтернатовское детство, но даже обрывочных воспоминаний хватало. Она редко заходила в эту комнату после интерната, а сейчас, оставшись наедине с собой, вдруг вспомнила и еще кое‑что. Свое первое видение. Она тогда как раз рисовала на обоях, как вдруг ясно увидела на них изображение лестницы, с которой катилась тучная женщина, очень похожая на бабАню. Изображение было таким четким, что Алиса нарисовала его. Затем показала пришедшей с работы матери. Та ее отругала. Дескать, нечего рисовать такие страшные картинки, не накаркала б еще. БабАне будет неприятно такое видеть. Алиса попыталась объяснить, что нарисовала лишь то, что видела, но мать, конечно, не поверила. Алисе было семь, кто поверит семилетнему ребенку, который обожает читать книги и фантазировать? К тому моменту, как бабАня вернулась с дачи, кусок обоев был отрезан и выброшен.
А через две недели у бабАни случился инсульт. Прямо в то время, как она спускалась по лестнице, чтобы снова ехать на дачу. Она упала, сломала шейку бедра. И из больницы уже не вышла, умерла через несколько недель. Алиса тогда испугалась, что действительно накаркала. Месяц карандаши в руки не брала. Потом потихоньку снова начала рисовать, но никогда больше не зарисовывала свои видения. По правде сказать, и видений больше не было несколько лет. Она и забыла о том эпизоде с бабАней. После, когда оно случилось снова, в интернате, Алиса, помня, что даже родная мать ей не поверила, никому не пыталась рассказывать. Видения случались достаточно редко, чтобы Алиса ими не интересовалась, не пыталась выяснить, что это и почему происходит с ней. Воспринимала как должное. Вот у одного из детей в интернате была эпилепсия, иногда случались приступы. Так и у нее иногда случаются приступы, только и всего. Нечего обращать внимание и кому‑то рассказывать. У нее других забот хватает. Знала только, что лучше видит на светлом фоне, идеально — на белом. Став старше, Алиса в меру сил пыталась исправить то, что видела, и, если получалось, была рада. А если нет, ну что ж, такова судьба.
Покормив и переодев проснувшуюся Дианку, Алиса выяснила, что не так уж и страшна сестра, как она думала. Да, Дианка пыталась мычать и отбиваться, не желая, чтобы ее кормил кто‑то, кроме матери, и Алисе пришлось строго сказать, что матери здесь нет. И либо Диана прямо сейчас открывает рот и ест, либо остается голодной. То ли у сестры все‑таки были какие‑то зачатки интеллекта, и она поняла, что ей сказала Алиса, то ли на нее просто подействовал строгий тон, однако рот она послушно открыла, ложку выбить больше не пыталась. Переодевать пришлось уже вдвоем, как бы Люба ни кривилась. Диана в свои шесть весила достаточно. Если бы она не выворачивалась и не орала, Алиса справилась бы сама, но тут уж пришлось звать на помощь сестру. Выдав Диане положенные лекарства и включив ей мультики, Алиса и Люба тоже поужинали, а потом сели вместе смотреть какую‑то тупую романтическую комедию, которую выбрала сестра. Затем, уложив обеих девочек спать, Алиса осталась одна на кухне, внезапно понимая, что ей понравился этот вечер. Да, сложный и наполненный непривычными хлопотами, но как давно она проводила время в кругу семьи? Да никогда, пожалуй.
Тут же в голове, все испортив, прозвучал голос Вики: «То есть мало того, что ты всех содержишь, теперь еще и в выходные перекладываешь на себя их обязанности?» Алиса отмахнулась от этого голоса.
Она не взяла с собой никакую книгу, электронные, как Мирослава, не любила, поэтому сделала еще одну непривычную для себя вещь: включила маленький телевизор. Мать уже должна скоро вернуться, может, найдет там что‑то интересное на ближайшие полчаса?
Однако выяснилось, что все местные каналы прервали вещание ради экстренного выпуска новостей. Алиса не сразу поняла, что именно там показывают, а когда разобралась, почувствовала, как земля ушла из‑под ног.
На первых кадрах крупным планом снимали огромный трехэтажный дом с глупыми башенками сверху, в котором Алиса однажды перевернула стол с закусками и облилась шампанским. Дом, как и в ее видении, был охвачен огнем. Пламя вырывалось из окон всех этажей, трещала и разлеталась по сторонам черепица. Алиса не знала, видели ли в отблесках огня остальные то, что видела она, но ей казалось, что она различает сидящих на крыше огромных птиц с огненными крыльями.
Затем кадры сменились. Теперь уже явно снимали на обычные телефоны и, похоже, из окон домов. По дороге среди особняков бежал мужчина. В разорванной одежде, босиком. В нем было сложно узнать холеного мэра Рокотова, но это был точно он. На его теле виднелись кровоподтеки и ожоги. Мэр ломился в закрытые ворота соседей, стучал, что‑то кричал. Ему никто не открывал. И только когда одна из камер максимально приблизилась к нему, Алиса разобрала слова:
— Помогите!.. Помогите!.. Это Волков… Леон… Волков… пришел за мной… Он во всем виноват! Спасите!
Затем мэр оглянулся, будто увидел что‑то, что не сняла камера, закричал нечеловеческим голосом, и запись оборвалась. Наверное, из этических соображений. Но Алиса и без этого помнила, как птицы острыми когтями рвали мэра на куски, разбрызгивая вокруг кровь и ошметки плоти.
Ее снова затошнило. Алиса поднялась, налила в стакан воды прямо из‑под крана, выпила. Тошнота не прошла, но голова стала кружиться чуть меньше. Она переключила еще несколько
