Плюмаж и Галунье бросились на поиски Лагардера.
Ночь выдалась темной. Все плошки в саду были уже потушены, кроме тех, что еще горели подле вигвама.
В окнах второго этажа занимаемого регентом флигеля вспыхнул свет.
Вслед за этим распахнулось окно.
На балконе появился регент собственной персоной и обратился к своим невидимым слугам:
— Господа, вы отвечаете головой, он должен быть взят живым!
— Благодарение Господу, — проворчал Бонниве, находившийся со своим отрядом рядом с поляной Дианы. — Если мерзавец это слышал, он нам наделает хлопот!
Мы вынуждены признать, что гвардейцы играли в эту игру отнюдь не с легким сердцем. У господина Лагардера была столь адская репутация, что каждый солдат с готовностью составил бы прежде завещание. Даже бретер Бонниве предпочел бы вступить в схватку с дюжиной захудалых провинциальных дворян, служащих в солдатах, — «дроздов», как их презрительно называли за игрою в карты, на дуэлях, чем выполнять подобное поручение.
Лагардер и Аврора решили наконец потихоньку улизнуть.
Лагардер понятия не имел о том, что происходит в саду. Он надеялся пройти вместе со своею спутницей через ворота, охраняемые мэтром Лебреаном. Анри снова облачился в черное домино, Аврора надела маску. Они вышли из домика. Снаружи стояли на коленях двое.
— Мы сделали, что могли, сударь, — в один голос сказали Плюмаж и Галунье, которые для храбрости осушили свои фляги, — простите нас!
— Это ваше проклятое розовое домино — какой-то блуждающий огонек, да и только! — добавил Плюмаж.
— Всемилостивейший Господь, да вот и оно! — добавил Галунье.
Плюмаж принялся протирать глаза.
— Встаньте! — скомандовал Лагардер.
Но, увидев в конце аллеи мушкеты гвардейцев, он удивился:
— Что все это значит?
— Это значит, что вы окружены, мое бедное дитя, — объяснил Галунье.
Некоторую развязность речи он почерпнул из своей фляги. Лагардер не потребовал никаких объяснений. Он все понял. Причины его опасений были в том, что праздник уже закончился. Часы пролетели словно минуты, он потерял чувство времени, а теперь было уже поздно. Его бегству могла помочь только праздничная сутолока.
— Вы готовы честно быть со мной до конца? — спросил Анри.
— До последнего издыхания! — прижав руку к сердцу, ответили храбрецы.
Они не лгали. Сам вид этого чертового Маленького Парижанина пришел на помощь содержимому их фляг и опьянил их окончательно. Аврора дрожала, боясь за Лагардера, о себе она не думала.
— Стража у ворот еще стоит? — осведомился Анри.
— Даже усиленная, — ответил Плюмаж. — Придется действовать осторожно, раны Христовы!
Лагардер задумался и вдруг спросил:
— Вы случаем не знаете мэтра Лебреана, привратника двора Улыбок?
— Да как свои пять пальцев! — в один голос ответили Плюмаж и Галунье.
— Тогда он вам ворота не отопрет! — с досадой проговорил Лагардер.
Храбрецы согласились со справедливостью столь логического заключения. Открыть им ворота могли лишь те, кто их не знал.
Внезапно вокруг них в листве послышался шорох. Казалось, что со всех сторон к ним подкрадываются. Но Лагардер и его спутники ничего не могли разглядеть. Они стояли в месте, освещенном не лучше, чем соседние аллеи. А среди деревьев было везде темно хоть глаз выколи.
— Послушайте, — проговорил Лагардер, — придется поставить на карту все. Не занимайтесь мною, я знаю, как мне выпутаться: я попробую изменить внешность и обмануть врагов. Вам нужно будет вывести отсюда эту девушку. Вы пройдете с нею в прихожую регента, повернете налево. Дверь Лебреана находится в конце первого коридора. Вы наденете маски, постучитесь и скажете, что пришли от имени того, кто находится в саду, в его домике. Он выпустит вас на улицу, и вы будете ждать меня за Луврской часовней.
— Все ясно! — заявил Плюмаж.
— Еще несколько слов. Вы готовы пожертвовать жизнью
ради этой девушки?
— Да мы, битый туз, отметем все, что будет у нас на пути! — пообещал гасконец.
— Уж я им покажу! — с несвойственной ему заносчивостью присовокупил Галунье.
И в заключение оба воскликнули:
— На сей раз вы останетесь нами довольны. Лагардер поцеловал Авроре руку и сказал:
— Мужайся, это наше последнее испытание.
Девушка в сопровождении своих телохранителей двинулась в путь. Им нужно было пересечь поляну Дианы.
— Ого! — воскликнул какой-то солдат. — Эта что-то домой не торопится!
— Это, мой милый, — сообщил ему Плюмаж, — дама из кордебалета.
Недолго думая, он отодвинул рукою гвардейцев, стоявших на его пути, и бесстыдно добавил:
— Нас ждет его королевское высочество! Солдаты рассмеялись и пропустили беглецов.
В тени нескольких померанцевых деревьев в кадках, у самого угла флигеля, стояли два человека, которые, казалось, кого-то подстерегали. Это были Гонзаго и его фактотум господин де Пероль. Они ждали Лагардера, который должен был появиться здесь с минуты на минуту. Гонзаго что-то прошептал на ухо Перолю. Тот в свою очередь отдал какое-то приказание полудюжине бездельников с длинными шпагами, стоявшими в засаде за деревьями, и они устремились за нашими храбрецами, которые вслед за розовым домино уже поднялись на крыльцо.
Господин Лебреан, как и предполагал Лагардер, отпер дверь, ведущую во Двор улыбок. Но ему пришлось сделать это дважды: первый раз он выпустил Аврору и ее сопровождающих, во второй — господина де Пероля и его спутников. Лагардер дошел до конца тропинки, чтобы убедиться, что его невеста беспрепятственно добралась до флигеля регента. Но когда он захотел вернуться в домик, путь ему преградил пикет гвардейцев.
— Эй, господин шевалье, — окликнул его старший несколько охрипшим от волнения голосом, — прошу вас, не сопротивляйтесь, вы окружены со всех сторон.
Это была сущая правда. Повсюду под деревьями слышался стук мушкетных прикладов о землю.
— Что вам от меня нужно? — осведомился Лагардер, который даже не обнажил шпагу.
Тут подкравшийся сзади на цыпочках доблестный Бонниве схватил Анри поперек туловища. Не пытаясь высвободиться, Лагардер спросил во второй раз:
— Что вам от меня нужно?
— Скоро узнаете, приятель, черт вас побери! — ответствовал маркиз де Бонниве.
Затем он крикнул своим солдатам:
— Вперед, господа, во дворец! Надеюсь, вы будете свидетелями, что я один поймал эту важную птицу.
Солдат было человек шестьдесят. Они обступили Анри и скорее отнесли его на руках, чем отвели в покои Филиппа Орлеанского. Затем двери в переднюю были заперты, и в саду не осталось ни одной живой души, если не считать славного господина де Барбаншуа, спавшего сном праведника на влажной от росы траве.
