Он прикусил нижнюю губу и взглянул на нее внезапно потемневшими и сузившимися серыми глазами:
– Что если ты снова встретишь Луи?
Вопрос застиг Кэтрин врасплох: словно сухая трава полыхнула от случайной искры. Не страх потерять ее при налете на обоз заставлял его протестовать против желания уйти с ним, а страх лишиться ее из-за Луи.
– Он для меня меньше, чем ничто, – произнесла женщина со всей страстностью, на которую была способна. Они часто возвращались к этому, хоть и без слов. Она повернула рукой его лицо к себе и сказала у самых губ:
– Ты – мой мир. Да, я думала, что любила его когда-то, но все это было обманом, и я давно уже переросла все пустые ловушки, которые он расставлял.
Оливер отвел руку Кэтрин со своего лица, сжал пальцы и поцеловал ее. Она ощутила и страсть, и тревогу, и сама поцеловала в ответ, признавая его право на обладание, а затем вырвалась.
– Ты должен верить мне, Оливер. Иначе наша совместная жизнь не стоит ничего.
– Я верю тебе, – сглотнул он. – Я не доверяю только ему. Например… например, он потребует Розамунду. Ведь по праву она его дочь.
– Он давно отказался от всех прав на нее, – сказала Кэтрин и потрясла головой, чтобы стряхнуть эту ужасную мысль. – Вряд ли наши пути пересекутся, а если и так, то на сей раз я не буду жертвенной овечкой.
Она посмотрела через дверь и увидела, как возвращается выполнившая поручение Розамунда, вся освещенная солнцем и легкая, как сама весна.
– Я убью его раньше, чем уступлю хоть на дюйм, а тем более свою… нашу дочь, – закончила она тихо, но с глубоким внутренним убеждением.
В Кесарии Роксана лежала на кровати и проливала горькие слезы по поводу коварства мужчин.
Рядом со стенами Иерусалима Луи позволил своему коню и поклажному пони напиться вволю из Силоама и улыбнулся черноглазой женщине с золотыми браслетами, позванивающими на ее запястьях. Она оглянулась, давая понять, что считает его дерзким, но не настолько, чтобы это воздвигло непреодолимый барьер, а затем отвернулась, прищелкнув пальцами на слуг.
Луи смотрел, как они несут ее к городу в паланкине с красно-золотыми шелковыми шторами. Его ноздри наполнял экзотический аромат сандала и пачули, пробуждая охотничьи инстинкты. Занавеси раздвинулись, и женщина выглянула, чтобы посмотреть, следует ли он за ней.
Луи подумал, взял лошадей и так и сделал.
ГЛАВА 29
В мае Генрих Плантагенет отплыл в Шотландию ко двору своего дяди Дэвида, чтобы стать рыцарем и разработать план предъявления прав на королевство.
Хотя переправа проходила относительно спокойно, Кэтрин все время было ужасно плохо. Она перевешивалась через бортик, а холодная зеленая вода струилась и вскипала серебряными пузырьками в нескольких дюймах от ее лица. Женщина пыталась сосать имбирный корень, который обычно очень эффективно останавливал рвоту, но без всякого результата. Шесть лет тому назад при переправе через Пролив у нее тоже была морская болезнь, но отнюдь не с такими сильными приступами. Правда, тогда она не была беременна.
Теперь Кэтрин была совершенно уверена. Срок вторых месячных пришел и уже четыре дня как окончился, а у нее не показалось ни капельки крови. Груди налились и стали плотными, она чувствовала себя раздувшейся, и организм начал мстить болезнью. К счастью, Оливер считал, что это связано с переправой через море – частично, так оно и было, – иначе он никогда не позволил бы ей подняться на борт. Кэтрин терпела, насколько могла, уговаривая себя, что все достаточно быстро кончится.
Розамунда совершенно никак не реагировала на корабельную качку и, как настоящая шестилетка, не испытывала ни малейшего сочувствия.
– Море не заставляет меня болеть, мама! – громко возвестила она, опасно перевешиваясь через борт и пытаясь коснуться рукой воды.
Кэтрин с трудом выпрямилась и, несмотря на болезненно дергающийся желудок, оттащила дочь подальше от опасности.
– Да, но зато оно может утопить тебя, – сердито сказала она.
– Я только хотела посмотреть, останется ли вода зеленой в моей ладони, – недовольно надулась Розамунда.
– Не останется, она будет, как обычная вода, – коротко ответила Кэтрин. Рвота подступала. Женщина вцепилась в бортик и закрыла глаза.
– Тогда почему она кажется зеленой?
– Потому что так она отсвечивает, потому что темнота никогда не бывает по-настоящему черной, а состоит из многих разных цветов, – сказал Оливер, приходя на выручку Кэтрин. Он сгреб Розамунду под мышку и так прижал ее правой рукой, что она запищала.
– Я в любой момент могу швырнуть тебя за борт, чтобы сама убедилась, – шутливо пригрозил он.
Розамунда тузила его кулачками, но безрезультатно: Оливер держал ее крепко.
– Не лучше? – спросил он Кэтрин.
Та покачала головой. Говорить она не могла. Стоит только открыть рот, как снова начнет рвать.
– Я пришел сказать, что через несколько часов мы причалим. Впередсмотрящий разглядел вдали побережье Шотландии.
– Где, где, покажи мне! – тут же потребовала Розамунда.
Кэтрин снова перевесилась через бортик, чувствуя, как соленые брызги щекочут ее лицо. Оливер взял девочку на нос судна и показал маячащий вдали берег. Рядом с их кораблем шли другие суда, и каждое из них было забито людьми и припасами. На корабле принца Генриха трепетало красно-золотое знамя с тремя львами: девиз, доставшийся от отца. С принцем ехал Роджер, граф Херефорд, которому тоже предстояло пройти посвящение в рыцари в воскресенье Пятидесятницы. На фоне бурой палубы и белых парусов ярко пылали плащи и туники.
Генрих оставил Белль и малыша Вильяма в Нормандии. Несмотря на свою твердую решимость следовать за Оливером, Кэтрин в данный момент тоже очень хотелось снова очутиться в Нормандии на кровати, которая не колышется.
Даже когда свита Генриха сошла с кораблей, кошмар для Кэтрин не кончился. Вслед за морским переходом последовало путешествие по земле до Карлисла. Поездка в телеге с багажом означала, что можно лежать с пропитанной лавандой тряпкой на лбу, но толчки и броски по кочкам делали езду почти такой же скверной, как морская качка. Кэтрин еще раз пососала имбирный корень и попыталась усмирить бунтующий желудок.
Розамунда сидела рядом с возницей и успевала проговорить девятнадцать слов на его десять по поводу всего, что встречалось на дороге. Земля приграничной страны была зеленой и дикой в отличие от зелени Нормандии – буйной и мягкой. Почва шотландских низин подпиралась снизу скалистыми костями. Среди полей пшеницы встречалось столько же полей овса, а коровы были мельче и упитаннее, чем крупная худощавая нормандская скотина.
