Оказалось, что с советской стороны был допущен грубый просчет. Союзников не только не удалось выгнать из Западного Берлина — возникший кризис без нужды усилил их подозрения относительно советских намерений. Подозрения превратились в открытую враждебность после того, как в октябре 1949 года Советы создали свое собственное германское государство — Германскую Демократическую Республику (ГДР). Аденауэр понял, что терять время нельзя. «В ноябре 1949 года, — пишет он в своих мемуарах, — в иностранной прессе неожиданно началась дискуссия по поводу перевооружения Германии». Все верно, только он забыл упомянуть, что зарубежные СМИ подняли эту тему не без определенных, тщательно оркестрованных усилий с его стороны. Сперва это было интервью американской провинциальной газете «Кливленд плейн дилер»: он, Аденауэр, против того, чтобы ФРГ имела собственную армию, но готов рассмотреть вопрос о немецком вкладе в вооруженные силы европейской федерации. Затем примерно то же было сказано на пресс-конференции в начале декабря, затем два дня спустя — в интервью корреспонденту уже немецкой газеты «Франкфуртер алыемейне». В то же время на митинге ХДС
8 декабря он поспешил заверить аудиторию, что возможный вклад Федеративной Республики в оборону Западной Европы ни в коем случае не ослабит антивоенную и антимилитаристскую позицию правительства.
Ясно, что Аденауэр, что бы там ни говорилось в «Петерсбергском соглашении», исходил из того, что обретение государством военного потенциала в той или иной форме — это необходимая предпосылка достижения полного суверенитета. Видимо, свое влияние на образ его мыслей оказала и серия меморандумов, которыми его засыпали два генерала, ранее связанные с кругом заговорщиков 20 июля, — Ганс Шнейдель и Адольф Хойзингер. Речь в них шла об «угрозе с Востока». Один из первых таких меморандумов, который был написан Шпейделем еще в декабре 1948 года, отмечал огромный численный перевес советских сухопутных сил, дислоцированных в Восточной Германии, над силами союзников в западных зонах.
Интересно, что восточногерманская разведка, со своей стороны, делала все, чтобы увеличить страхи на Западе по поводу военных приготовлений на Востоке; через свои каналы она, в частности, распространяла в ФРГ сильно преувеличенные данные о численности и боевых возможностях «народной полиции» ГДР. В то же время советским «друзьям» поставлялись столь же преувеличенные данные о «милитаризации» Западной Германии; так в официальный пресс-релиз Информационного бюро Советской военной администрации Германии от 18 октября 1949 года попали чудовищные цифры о почти полумиллионе западных немцев, якобы несущих службу в «полицейских и прочих формированиях военного характера». Все это создавало атмосферу неуверенности и напряженности и было только на пользу Аденауэру.
Он виртуозно использовал ситуацию. Достаточно привести его высказывание, которое сочувственно процитировала солидная Швейцарская газета «Нейе цюрхер цейтунг»: «Откуда будет исходить большая опасность для западного мира — от России или от небольшого немецкого контингента, объединенного с вооруженными силами других (западных) стран?»
У ответственных политических деятелей во Франции и Великобритании эта аденауэровская риторика не вызывала поначалу ничего, кроме раздражения. Бевин, в частности, считал ее типичным симптомом того, что немцы вновь взялись за свои старые штучки. С другой стороны, стратегическое планирование в созданном в апреле 1949 года Североатлантическом союзе (НАТО) базировалось в принципе на тех же самых установках, которые отразились в меморандумах Шиейделя и Хойзингера и которые активно озвучивал Аденауэр. Как бы то ни было, к началу 1950 года стало ясно, что англичане и французы и слышать ничего не хотят о перевооружении Германии в какой бы то ни было форме, и Аденауэр решил на время прекратить муссировать эту тему.
В январе 1950 года состоялся первый визит министра иностранных дел Франции Шумана в Бонн. В отличие от неофициальной встречи в Бассенхейме, состоявшейся в октябре 1948 года, на этот раз атмосфера бесед Аденауэра и Шумана была далека от сердечности. Французская сторона в это время собиралась ввести в действие так называемые «Саарские конвенции», но сути, передававшие Саарскую область под юрисдикцию Франции при чисто формальном сохранении ее автономии. Это был явный отход от той позиции, которую Шуман занимал в Бассенхейме: тогда он по крайней мере намекал, что будущий статус Саара будет предметом двусторонних переговоров. Шуман заявил, что Саар будет представлен в Совете Европы, как и Федеративная Республика. Аденауэр был в ярости: его предали. Визит превратился в арену бесплодных и нервных споров.
В начале 1950 года все выглядело так, что Аденауэр попал в полную изоляцию. Он подвергался нападкам со всех сторон. ХДС и ХСС на местных выборах терпели одно поражение за другим. Отношения с Шуманом были испорчены. Если говорить о Верховных комиссарах, то его старый знакомый и почти что друг Робертсон готовился покинуть свой пост; его должен был сменить Айвон Киркиатрик — карьерный дипломат, выходец из семьи ирландских католиков, что в принципе должно было порадовать Аденауэра, но его вряд ли что тогда радовало; Макклой часто был в отъезде, и контакта с ним не налаживалось; а уж о Франсуа-Понсе и говорить нечего: у того всегда была наготове какая-нибудь шпилька для канцлера. Сюда добавлялись бытовые и личные проблемы. Первое время официальная резиденция Аденауэра помещалась в здании Музея Кенига, хранилища экспонатов естественной истории, так что но пути в свой кабинет ему приходилось пробираться между чучелами медведей и жирафов. Ко времени визита Шумана он переехал во дворец Шаумбург, но там было довольно неуютно; к тому же возник скандал с дизайнером: Аденауэр распорядился доставить из Кёльна серебряный сервиз, видимо, дорогой ему по воспоминаниям, а дизайнер счел, что он не подходит к интерьеру дворца и вообще являет собой образец дурного вкуса. Дома все напоминало о Гусей, а тут еще и Либет его бросила: в марте 1950 года он вышла замуж за племянника кардинала Фрингса.
Видимо, только настроением мрачной безысходности можно объяснить одну из самых экстравагантных инициатив, с которыми когда-либо — в прошлом и будущем — выступал наш герой. В интервью, которое он дал через четыре дня после подписания в Париже «Саарских конвенций», 7 марта, главе европейского бюро агентства «Интернэшнл ньюс сервис» Кингсберри Смиту, была выдвинута идея унии между Францией и Западной Германией — ни более ни менее. Экономики обеих стран должны были быть поставлены под единое управление, оба парламента — объединиться, должно быть общее гражданство. При одном условии: Саар вначале должен быть возвращен Западной Германии.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
