Наряду с видами, ускоряющими кончину больных и уничтожение погибших деревьев, многие термиты обрекают на смерть и деревья здоровые. Они подтачивают, выгрызают изнутри их опору, ускоряют их падение. Мертвые стволы целую вечность лежали бы на земле, хороня в себе вырванные из жизни питательные вещества.
Но вот к стволу пробираются новые фуражиры термитников. Они оживляют этот омертвленный запас пищи.
Медленно размножающиеся, медленно перемещающиеся, медленно перерабатывающие корм, термиты тем не менее подвигают вперед естественный круговорот веществ на планете. Они вновь превращают клетчатку в звено тех бесконечных цепей питания, которые приводят в движение весь органический мир. Одновременно они истачивают сетью своих ходов верхние слои грунта и открывают сюда доступ воздуху, они накапливают здесь азот, фосфор и калий, они рассеивают очаги жизни многих микробов.
Почему же, участвуя в общем движении, сами они так медлительны и косны?
Постоянство корма, наименее подверженного изменяющему воздействию окружающих условий, — вот что и сегодня позволяет термитам жить тем же, чем они издавна живут, сдается, там же, где они постоянно жили, и так же, как они жили всегда.
Чтобы понять, как это стало возможно, надо проследить, откуда и как добывают термиты корм, как доставляют его в гнездо, как подготовляют к усвоению. Подробнее речь об этом пойдет в дальнейших главах, где, между прочим, рассматривается и вопрос о том, почему термитам, не имевшим конкурентов в потреблении древесины и располагавшим неисчерпаемыми запасами корма, пришлось все же отступить в исторической борьбе видов за место под солнцем.
ОТСТУПИВШИЕ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ
В ПРЕДЫДУЩИХ главах не раз повторялось, что мертвая и каменно-немая глыба гнезда наглухо облицована извне серым цементом или рыжеватой спекшейся глиной. Сейчас пришло время сказать о том, как эта безжизненная глыба оживает и образует длинные-предлинные отпрыски.
Все начинается с того, что у подножия термитника выгрызаются изнутри узкие ходы, подобные тем, что здесь возникают в пору роения. Но для вылета крылатых покрывается отверстиями гнездовой купол, причем густо, как крышка столовой солонки или распылитель садовой лейки, а сейчас ходы строятся вокруг купола и их совсем немного, и ни из одного не выбегают ни крылатые, ни солдаты, ни рабочие.
Каждый ход, еле успев наметиться, медленно превращается в тонкий земляной шнур, и он постепенно растет, вытягивается и удлиняется, все дальше уходя от гнезда. Шнур полностью лежит на земле, кое-где безукоризненно прямой, но чаще кривой и ветвящийся. Когда их растет сразу несколько, все могут быть направлены в одну или, наоборот, в разные стороны.
Рассказ о строительстве и назначении земляных шнуров вынуждает нас вновь вернуться к рассмотрению некоторых вопросов, уже затрагивавшихся в этой повести.
Так, мы уже говорили о великолепных на вид, но весьма несовершенных в аэродинамическом отношении крыльях, которые разрешают считать, что когда-то в прошлом — не будем строить догадок о том, как давно это могло быть, — термиты по-настоящему летали. Судя по следам глаз на головах слепых рабочих, термиты в прошлом обладали зрением. Должно быть, когда-то они вели наземный образ жизни.
Теперь, под защитой внешнего панциря, в постоянной тесноте и сплошном мраке подземелья, органы полета и зрения превратились для обитателей термитников в излишнюю роскошь, в обузу. А ненужные органы, как известно, в конце концов отмирают. Так произошло и здесь. Крылья начисто утрачены рабочими и солдатами, почти совсем отмерли у короткокрылых запасных самок и самцов. От глаз на головах рабочих остались одни, чаще всего совсем уже не годные для зрительных восприятий, черные точки. Слепорожденные рабочие остаются на всю жизнь слепыми. Зрение, и то весьма слабое, сохранилось у одних лишь крылатых, причем длиннокрылым оно если еще и требуется, то только раз в жизни, в час, когда они покидают гнездо для брачного полета.
Солдаты не у всех термитов совсем слепы. Их глаза часто отличают свет от тьмы, и это помогает им нести оборонную службу, указывая место, где поврежден купол: свет, проникающий в темное подземелье извне, зовет и привлекает к себе защитников общины. Первыми стягиваются они в угрожаемый участок и занимают здесь круговую оборону, никому не позволяя даже усики ввести в пролом. Сильные их челюсти мертвой хваткой вцепляются во всякого, кто осмелится сунуться в термитник.
Многое говорит о том, что в далеком прошлом какие-то — не будем опять же гадать, какие именно, — перемены в жизненных условиях сделали для термитов невыносимым существование под открытым небом, и они отступили.
Наглядный след этого события мы можем и сегодня видеть в зарывающейся в землю, основывающей зародышевую камеру парочке. Она въявь напоминает, как предки современных термитов вынуждены оказались когда-то сдаться, как они ушли, зарылись в глубь почвы, покинули ее поверхность.
О том же, насколько невыносимой стала для термитов перемена, происшедшая в наземных условиях, сегодня говорит строительство тех земляных шнуров, о которых мы и ведем сейчас речь.
Песчинку за песчинкой, крупицу за крупицей, каплю за каплей подносят рабочие из глубины гнезда. Они подклеивают, вмазывают, впечатывают этот строительный материал, укладывают вокруг открытого прохода, наращивают его на края. Постепенно образуется узкий трубчатый коридор, наглухо закрытый сверху и с боков. Трубка лежит на земле несколько более широкая в истоке, и острый конец ее со временем уходит все дальше.
Каждый строитель, бегущий внутри трубки из гнезда, пробивается к ее концу, расталкивает при этом солдат, которые, не смыкая темных зубчатых жвал, дежурят здесь.
Подобные земляные шнуры-туннели сооружаются термитами, избегающими солнечного света, как дороги к источникам питания. По этим путям семья может и в жаркую пору доставлять корм в гнездо. Разведывательные ходы узки и тесны. Если найден богатый источник корма, туннель быстро расширяется.
В Туркмении термиты могут выходить для сбора корма на поверхность почвы только в тихую, безветренную погоду утром, вечером, по ночам. Однако и здесь термиты строят иногда крытые дороги к местам, где заготовляется корм.
Такие дороги мы и видели на Гяурской равнине вокруг куполов на земле, покрытой землисто-серыми лепными узорами, в которых воспроизведены очертания растительных метелок, колосьев, стебельков. Тонкой земляной коркой одеты лежащие на земле остатки тех растений-эфемеров, что ранней весной на короткий срок оживляют мертвый лик пустыни.
