— Не знаю, — сказал человек. — Мы его не видели и от отцов о нем не слыхали…
А когда еще через пятьсот лет я опять на то же место вернулся, здесь вновь стоял город — многолюдный, цветущий, еще прекраснее того, что я когда-то видел. Спросил я одного из жителей, давно ли этот город существует, и услышал, что это город древнейший, что ни живущие здесь, ни отцы их не знают, когда он возник…»
Всего только две тысячи лет миновало, а сколько перемен произошло на месте, которое вновь и вновь посещал необыкновенный путешественник эль Хидр: исчез город, потом землю, на которой он стоял, возделывали хлебопашцы, наконец, суша опустилась и ее затопило море, и вновь отступило море и на его месте поднялась твердь.
Сколько же перемен произошло хотя бы с той же пустынной Гяурской равниной, которая сейчас полностью захвачена термитами Анакантотермес!
Храм Анау по дороге в Гяуре, развалины парфянского мавзолея с изображением драконов, холм, насыпанный во времена Александра Македонского, — это памятные свидетельства самых последних тысячелетий. А до того? Не на две, а на десятки, на сотни тысяч лет раньше? В эпоху, когда еще ни здесь, ни вообще где бы то ни было на Земле не появился человек, которого эль Хидр мог бы спросить, давно ли он здесь.
…На месте нынешней сухой, заполненной ветром пустыни шумели гигантские первобытные леса. Здесь, в вечно сырой подстилке, в повергнутых ураганами и бурями, беспрерывно бушевавшими над миром прошлого, в гниющих на земле стволах гигантских деревьев, в самой почве бесшумно рылись мириады термитов. В конце концов здесь, в предмостье мертвого песчаного моря Кара-Кумов, только они и сохранились сегодня от живого зеленого океана лесной растительности. И Захария эль Кацвини с полным правом мог бы включить рассказ о них во вторую часть своего труда. Но эта часть оборвана на перечислении девяноста двух самых удивительных гор, сорока самых удивительных рек и двадцати трех наиболее удивительных источников. Глава же о наиболее удивительных змеях и насекомых значится только в плане всего труда. План этот остался неосуществленным.
Спустимся же мы сами на первые две-три ступеньки в подземелье, сооруженное термитами, и окунемся в течение их жизни. Загадочные законы ее незримо направляют движение обитателей гнезда, но одновременно и сама она рождается из кажущегося поначалу беспорядочным снования массы членов общины.
В предыдущих главах уже не раз шла речь о вереницах и цепях насекомых, перемещающихся в гнезде в разных направлениях. Говорилось также и о том, как ведут себя некоторые термиты из встречных потоков, когда, остановившись, поглаживают друг друга усиками, облизывают один другого, обмениваются кормом. На этих тысячекратно разыгрывающихся коротких, иногда совсем мимолетных, сценах встреч и следует сосредоточить внимание, проследив, и лучше под лупой с достаточным увеличением, все подробности встречи.
Не имеет значения, что за пара встретилась, какой формы и какого возраста. Раз, обменявшись прикосновением усиков, они не разошлись тотчас каждый своей дорогой, то, что бы дальше ни было, оба термита, скорее всего, вступят, как говорится в ученых сочинениях, в «кормовой контакт».
Что можно в таком случае увидеть?
Увидеть можно, например, как один термит передает корм другому и как этот, второй, принимает корм от первого.
— Вот еще невидаль! — кисло пробурчит брюзга.
— Именно невидаль! — возразит мечтатель. — Это не мать и не отец кормят свой выводок или снабжают запасом пищи потомство. Здесь друг с другом делятся кормом братья и сестры, здесь дети снабжают кормом родителей, а родители — детей, молодь кормит взрослых и взрослые — молодь, ровесники передают пищу друг другу. Каждый бывает попеременно то кормильцем, то питаемым, то отдающим, то получающим, и кормление, передача пищи другим, представляет собой не менее насущную, а нередко даже и более настоятельную потребность, чем ее получение.
Все в термитнике действительно живут не только тем, что добывают корм себе, не только тем, что кем-нибудь питаются, кого-нибудь объедают или даже заедают насмерть, но в такой же мере и благодаря тому, что отторгают пищу от себя, отдают ее собратьям, кормят других. Здесь, чтобы жить, одинаково необходимо быть жадным, прожорливым, заглатывать добычу и в то же время отдавать средства пропитания другим, делиться кормом со старшими, ровесниками и младшими.
Обоюдная потребность кормиться и кормить, делиться и получать, питать и питаться пронизывает весь уклад жизни термитов. Это первый закон их существования. Ему в термитнике подвластны все, в том числе самые молодые, едва вылупившиеся на свет крохотные созданьица, не говоря уже о ветеранах общины — рабочих, солдатах, крылатых всех форм и категорий.
Кормом делятся все. Каждый одинаково настойчиво ищет способа покормиться и покормить, и каждый, едва получив от кого-нибудь пищу, ищет, в свою очередь, кому передать его долю. Так наиболее себялюбивая утробная сторона жизни — поглощение пищи, насыщение — получает здесь неожиданное, новое содержание. Оно не противопоставляет сытых голодным, не разъединяет добывших корм и ищущих его, но тех и других связывает и сплачивает в единую семью.
Отметим, однако, что не все братья и сестры в семье термитов одинаково обмениваются между собой кормом. Кормовой контакт — это необязательно только обмен пищей.
Любой термит, как и другие насекомые, принимает корм с помощью жвал, щупиков и всего ротового устройства и, наконец, заглатывает добытую пищу. Это происходит у всех более или менее сходно, если не одинаково. Другим же каждый термит отдает корм по-разному.
Это делается, во-первых, открыто, явно, причем тот, который сытее, широко раскрывает жвалы и, дождавшись, когда голодный введет между ними голову, отрыгивает каплю корма прямо в открытый рот. Качество такого корма зависит от того, кто и для кого его производит: молодь, растущие члены семьи получают пищу «детскую», отцы и матери — «родительскую»…
В то же время и рабочие, и солдаты, и молодь, и сформировавшиеся крылатые, и родители — короче говоря, все снабжают остальных выделениями хитина, выпотом, который слизывается с покровов тела. У термитов разного возраста и разной формы такой выпот тоже бывает разным.
Существует еще одна — третья — форма кормового контакта: один термит выделяет из брюшка каплю, а другой ее выпивает. Для того чтобы термит выделил такую каплю, его достаточно пощекотать, например, волоском кисточки. В естественных условиях конец брюшка щекочется волосками щупика. В этой капле не отбросы, а кормовая эстафета. Пищеварительный тракт одной особи не успевает полностью переварить корм, он здесь лишь частично подготовляется к последующему усвоению и потому жадно — и не раз! — поедается, аккуратно — и не раз! — передается от одного другому. Пищеварительный канал одного термита совсем короток, а пища успевает пройти длиннейший путь.
