мучительно, потому что я различал в самом себе те же противоборствующие силы и понимал, что не вправе никого судить.
Из Иерусалима я вернулся в Дамаск, а оттуда через несколько дней отправился в Багдад. За моей спиной в Лебаноне село солнце, всю ночь я провел в пути, а утром я вновь увидел солнце, восходящее над Ефратом. Позднее я летел по тому же маршруту самолетом и понял, насколько мы обедняем наш опыт в угоду скорости и удобству.
Я побывал в Вавилоне и Уре, Мосуле и Ниневии. В каждом месте я что-нибудь узнавал, особенно, если я был один и мог окунуться в жизнь местных жителей. Опишу только несколько случаев. В Мосуле Росс-Томас из Британского консульства отправился со мной к шейху Ади, главному почитаемому святому езидов. Эта секта всегда очень интересовала меня, поскольку их обычно называют «дьволопоклонниками», но они знамениты высокими моральными установками и стойкой верой. Пятнадцать сотен лет назад их преследовали и убивали тысячами, но до сих пор они твердо хранят преданность своим верованиям и практикам. Познакомившись с Кемалем, постоянным шейхом, или хранителем Святыни, я не сомневался, что рядом со мной духовно пробужденный человек. Он один из немногих езидских шейхов, которые, в связи с особой святостью их задачи, хранят чистоту и Целомудрие. С большим трудом и с помощью курдского переводчика я мог задать и получить ответы на интересующие меня вопросы.
Я понял, что религия езидов по сути своей является подлинным митраизмом, который в таком виде сохранился в течение пятнадцати сотен чет после падения Сассанианской Империи. Езидов неверно называют Дьяволопоклонниками, потому что они верят, что земную часть жизни человека Ьог отдал в распоряжение своего противника Аримана — Великого Ангела, как они его называют. У них есть две эмблемы: Черная Змея и Серебряный Павлин. Я увидел выдолбленную в скале змею рядом с третьим порталом их святилища. Священного Павлина видят только шейхи, и то после особого обряда очищения. Как я понял из объяснений шейха Кемаля, суровые моральные нормы являются защитой от Змеи, а ритуальное очищение и молитвы возносятся Павлину, символу небес. Беседуя с шейхом Кемалем, я вспомнил рассказы Гурджиева о езидах и увидел, что они живой нитью соединяют нас с давно минувшими днями. Я понял также, что приезжие, пытающиеся узнать их тайны, никогда не смогут проникнуть в них глубоко, так как самыми важными являются не их доктрины или практики, но внутренний опыт, позволяющий им поворачиваться лицом к преследователю и даже убийце.
Второй случай связан с моим первым посещением развалин Вавилона. Все, кого бы я ни встречал: и англичане, и иракцы, предупреждали меня, что я буду разочарован. «Смотреть там не на что, кроме непотребной статуи льва, совокупляющегося с женщиной». «Взгляните на Иштарские ворота и поворачивайте обратно, больше там ничего нет». Так звучали типичные комментарии моих друзей.
Я нанял машину, и водитель предложил объехать Вавилон, Кербелу и индийскую плотину на Ефрате. Мы начали до восхода солнца, чтобы избежать его палящих лучей в разгаре дня, когда в тени было 120 градусов по Фаренгейту. Сбывалась мечта всей моей жизни, но я был готов и к разочарованию. Вместо этого я был ошеломлен. День напролет я бродил между остатками германских раскопок, проводимых незадолго до моего рождения. Город ожил, я сознавал присутствие людей и их выдающиеся достижения в искусстве и науке, их религиозные верования и духовные поиски. Я увидел, сколь велик был Вавилон, и что его величие сохранилось, несмотря на уход людей и разрушение стен. Я осознал, почему Гурджиев в молодости провел так много времени в развалинах Вавилона и почему действие своих наиболее драматических произведений он поместил в Вавилоне в дни его величия. С того раза я еще бывал в Вавилоне и всегда ощущал присутствие жизненных сил, которые наполняют развалины города.
Во время поездки я придерживался своего решения не общаться с европейцами и тратить как можно меньше денег. Порой это было нелегко, но неделя за неделей я словно бы приобретал другую кожу и обновлялся. Каждый день я писал жене и отправлял ей дневники, которые они читала вслух жившим вместе с ней в Кумб. За сто дней я написал более тысячи страниц рукописи. Когда я их перечитываю, мои приключения кажутся мне более необычными и важными, чем в то время. Весь мой опыт оказался подготовкой к новой жизни, начавшейся тремя годами позже.
Самообновление достигло кульминации, когда я отправился из Мосула в Алеппо поездом по старой железной дороге. Далеко на востоке я мог разглядеть дымок, поднимающийся над нефтяными полями Киркука. Я припомнил бесед}' с Уолтом Тиглом в отеле «Ритц» в Париже в 1924 году, когда он предложил мне два с половиной процента доходов от Мосульских нефтяных месторождений, сегодня производящих на полмиллиона фунтов нефти ежедневно. Черный вьющийся дымок напомнил мне черную змею — символ, охраняющий третьи ворота в святилище езидов у шейха Али. К северу на курдских высокогорьях был виден снег. К югу от Мекки до Красного моря простиралась пустыня. Местами дорога проходила через высушенную, пыльную сирийскую пустыню. Поезд медленно тащился по старой одноколейке, я сидел, задумавшись над тем, что я увидел и услышал. Я планировал, чем займусь в Алеппо и Анатолии.
В Тель Котчек, сирийскую пограничную заставу, мы прибыли через четыре часа. Несмотря на ноябрь, палило солнце. Укрыться было негде. Сирийский офицер отказал мне в транзитной визе, хотя выдал ее троим туркам, путешествующим поездом. Как объяснил мне кондуктор, нужно было просто дать ему двадцать сирийских фунтов. Неожиданно я уперся и отказался. Много раз я поступал таким образом. Двадцать сирийских фунтов — в четыре раза больше стоимости визы — не были чрезмерной суммой для взятки. В конце концов, он получал мизерное жалование, которое ему постоянно недоплачивали. Я повторял это себе, но оставался упертым, как мул, которого заставляют делать что-то неприятное.
В результате поезд ушел без меня. Мне предоставилось выбирать между ожиданием следующего пассажирского поезда на восток или немедленной отправкой попутным поездом в вагоне с домашней скотиной и пятью иракскими солдатами. Я выбрал последнее и совершил интереснейшее путешествие. На несколько часов мы задержались в Тель-ель-Хьюгнане, и я, вскарабкавшись на небольшой холм, ухитрился увидеть заход солнца. В мгновение ока чистое небо заполнилось облаками, пылающими в солнечных лучах. Вдалеке виднелись горы Курдистана, бледно-голубые, словно состоящие из чистейшей воды.
Один, в полнейшем спокойствии, я наслаждался безграничным счастьем присутствия собственного внутреннего осознания, стойкого и неколебимого даже проявлениями моей собственной тупости. Наконец на
