Читаем без скачивания Оборотень - Аксель Сандемусе

— Мне пришлось сказать Юлии, что не стоит никому говорить о том, что Тур Андерссен брал в тот вечер машину. Это не имеет никакого значения, сказал я, но полиция начнет копать, а это всегда неприятно. Не знаю, удовлетворило ли ее такое объяснение. Когда-нибудь потом я все ей объясню.

— Юлия видит тебя насквозь. Она испугалась?

— Не знаю. Сперва она задумалась, а потом сказала то, чего я никак не ожидал от нее услышать. Она сказала, что в свое время, прожив два месяца в Венхауге, перестала что-либо кому-либо говорить о том, что здесь происходит.

Эрлинг прикусил язык.

— Ну а тетя Густава уже сделала для себя нужные выводы. Она устала. И то, что знает, заберет с собой в могилу.

— Если только там найдется для этого место, — с сомнением заметил Эрлинг.

Ян пропустил мимо ушей его шутку.

— Тетя Густава — это явление. Я знаю ее столько, сколько помню себя. Она похожа на моих родителей, те тоже не любили никаких скандалов. За скандалами гоняются люди, чья жизнь ничем не заполнена. Тетя Густава любопытна, но никогда не сплетничает. Плохо придется кое-кому в наших краях, если она когда-нибудь выложит все, что знает. Копить все, что узнала, это ее политика. Она и жила отчасти тем, что умела молчать. Но теперь все изменилось. Ты знаешь, только благодаря Юлии она не оказалась в богадельне, а живет в хорошем доме, пьет свой яблочный сидр и получает столько всякой еды, сколько может переварить ее желудок. Я бы сказал так: любая тайна будет в сохранности, если она попала к тете Густаве. Похоже, она считает, что Тур Андерссен по-своему отомстил за себя. Она не сомневается, что Турвалда Эрье убил он. Но будет молчать. Мне представляется такая картина: оставшись одна, тетя Густава подтягивает ухо к губам, словно воронку, и доверительно беседует сама с собой.

На языке у Эрлинга вертелся один вопрос. Наконец он пересилил себя и задал его:

— Скажи, Ян, ты не жалеешь, что Тур Андерссен покинул Венхауг?

Ян прошелся по комнате, потом остановился у бара и зазвенел рюмками. Поставив на стол две рюмки, он налил в них коньяку. Когда они выпили, он снова наполнил рюмку Эрлинга, а себе принес сигару и закурил ее. Эрлинг предпочитал сигареты.

— Жалею ли я, что он покинул Венхауг? — повторил он. — Не будем говорить о его болезненных наклонностях, которые заставляли его собирать определенные вещи. Это просто маленькая слабость запутавшегося человека. Собиратель по натуре, как ты говоришь. Я читал о таком фетишизме и кое-что помню из своего отрочества. Такое бывает. Юлия хочет, чтобы мы об этом забыли.

Но ты-то имел в виду не это. Должен сказать, я честно пытался найти что-нибудь, что могло бы поколебать мои предположения, но я не сомневался в них раньше и не сомневаюсь теперь. Я не могу назвать определенного человека, но знаю сорт нелюдей, которые виноваты в обрушившемся на нас несчастье.

Теперь у нас будет Юлия с Птицами, — вдруг прервал он себя и долго смотрел, как поднимается к потолку дым от его сигары.

— Они не сомневаются, — спокойно продолжал он, — что нам известно, кто послал Оборотня за Фелисией. Ты тут говорил о том, что действия мужчин и женщин, по сути, не отличаются друг от друга, но чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь в мысли, что в нашем случае действовала женщина. Она хотела отомстить нам всем, но больше всего Фелисии, и она понимала, что, убив Фелисию, она тем самым больнее отомстит и нам. Известных нам женщин трудно заподозрить в столь черном деле, разве что двоих. Но ведь это мог быть и мститель, которого мы не знаем.

Ян помолчал:

— Если бы мужчина стал мстить, то прежде всего его месть пала бы на мужчину, которого он считал бы главным действующим лицом, — сказал он наконец. — Но мы не знаем ни какой у него был повод, ни кого он считал главным действующим лицом. Мне все-таки кажется, что это сделала женщина.

Во всяком случае, мы знаем, какой круг или круги вскормили явившегося к нам Оборотня. По их плану мы и должны были это понять. Я тщательно проверил, не замешаны ли тут деньги. Если бы это было так, то речь должна была идти о наличных деньгах. Но, насколько я знаю, дома у Фелисии крупных денег не было никогда. Юлия говорит то же самое. Никаких чеков она не выписывала. Словом, это был не грабеж, и прикрываться им они тоже не собирались. Это убийство было их визитной карточкой. А значит, при ответном ударе они сразу бы сообразили, что он нанесен из Венхауга. Они сочли бы так при любых обстоятельствах, и я рад, что этот удар все-таки нанесен. Жалею ли я, что его нанес Тур Андерссен? Нисколько, меня это устраивает. Будем считать, что Оборотень сам покинул Венхауг.

Эрос и жук-древоточец

Эрлинг шел по черным каменным плитам и между светлыми стволами берез видел очертания Старого Венхауга, ставшего теперь его домом. Оттуда мне виден дом для работников, там сидит тетя Густава и смотрит на Старый Венхауг. Он улыбнулся. Я еще долго буду наслаждаться ее яблочным сидром. Может, действительно звезды правы и последней на земле останется тетя Густава? Жизнь была щедра ко мне, а под конец она подарила мне еще и тетю Густаву.

Был самый конец апреля. Первый весенний вечер после долгой зимы. На вершине одной из берез, что росли на дворе, в сумерках пел дрозд. Юлия и Ян поднялись к себе около часа назад, а Эрлинг сидел у камина и смотрел на портрет Фелисии, который висел теперь между фотографиями ее братьев. Ян не умел, как Эрлинг, переносить одиночество. После захода солнца он старался не оставаться один. Со временем это пройдет, говорил он. Уже проходит, сказал он Эрлингу, когда они сидели вдвоем, к тому же, пока Юлия рядом со мной, с ней ничего не может случиться.

Эрлинг не разделял его страха. В темноте самым страшным был тот неизвестный, но этого человека, по словам тети Густавы, давно и след простыл. Эрлинг только один раз беседовал с тетей Густавой о том, что она думает о случившемся, совсем недавно. Тетя Густава оказалась прозорливой в отношении Тура Андерссена. Но теперь, если у нее и были какие подозрения, она не позволила себе даже намекнуть о них. Она твердо знала одно: это был мужчина, потому что им все что угодно может взбрести в голову, но только теперь его давно и след простыл. И не было на то воли Божьей, чтобы этот негодяй убил Фелисию, даже глупым мужчинам это должно быть ясно, а если они думают, что на то была воля Божья, то лишь потому, что им самим все что угодно может взбрести в голову, но все получат по делам своим.

Тетя Густава не думала, что когда-нибудь и она получит по делам своим, хотя годы ее насчитывали уже почти девять десятков, и она уже загодя заставила Эрлинга пообещать, что он подарит ей инвалидную коляску, когда ее колени совсем задурят. Тетя Густава начала умирать снизу, со ступней, коленей болезнь достигла только лет через тринадцать. Эрлинг уже видел тот день, когда он повезет тетю Густаву по Венхаугу в новенькой хромированной коляске, он даже обещал, что отвезет ее в ней на кладбище. Она рассердилась и пророчески заявила, что Господь покарает злословившего. Эрлинг никогда не мог понять, действительно ли тетя Густава умнее всех или она просто юродивая, впрочем, это было неважно, он любил тетю Густаву. Между завтраком и обедом он подходил иногда к ее окну и подкармливал ее.

Эрлинг не был уверен, что совместная жизнь Яна и Юлии началась в добрый час, но молчал об этом, ведь он всегда утверждал, что одна любовь никогда не повторяет другую и должна мериться собственной мерой. Юлия с ее преданностью Яну не могла бы поступить иначе, но самого Яна Эрлинг не понимал. Сам он теперь долго не сможет думать ни о каких отношениях с женщиной, а может, и вообще никогда. Он любил многих, и одна из его подруг умерла в течение двух дней, отравившись грибами. Прошло почти два года, прежде чем покойница перестала ложиться между ним и другими женщинами.

Однако ничто не повторяется. На этот раз труп не мог бы помешать ему — женщина погибла, но трупа не было. Эрлинга останавливало не что-то одно, а вообще все связанное с Фелисией. Черная, кипящая полынья в Нумедалслогене и Оборотень, столкнувший туда Фелисию. У него почти вошло в привычку каждый день к вечеру ходить туда, где была полынья, где пролег последний путь Фелисии. Теперь ее уже никогда не найдут, и он считал, что так лучше. Из всех видений и воспоминаний его больше всего связывала одна мольба, дошедшее до него любовное признание Фелисии, путы которого он сбросить уже не мог: Эрлинг, для меня всегда существовал только ты, я по натуре однолюбка и любила только тебя. Но ты все разбил, ты растоптал мою мечту, ты, так и оставшийся сыном хромого портняжки даже после того, как он сам уже умер в твоем сердце. Но хотя моя мечта была осквернена и затоптана, я была верной тебе каждый день и каждый час, начиная с нашей первой встречи и до того, как меня забрал Оборотень. Я никогда не хотела иметь никого, кроме тебя, Эрлинг, солнышко…