– Тебе в первую очередь, наверно.
– Да ладно, молчи! Я и в той жизни ничего путного не сделал, а теперь куда уж?.. Эх, Гриша, как мне хотелось стать таким же, как ты, – спокойным, значительным, самодостаточным... Сидел бы в кабинете, обложась первоисточниками, и искал себе какую-нибудь истину.
– И что мешало?
– Все истины давно уже подмяли под себя такие вот основательные ребята, как ты, Гриша. Мне осталось только идти между вами – осторожно, чтоб не помешать. Я, наверно, сопьюсь скоро, как думаешь?
– Думаю, не успеешь.
– Плохо ты меня знаешь. Меньше пяти лет я не проживу, а за это время столько можно успеть...
– И все равно не успеешь. Я поговорю с главным, и тебя перевезут в наш центр. Можешь стать кладовщиком, если хочешь, суть не в этом. Я с тебя глаз не спущу. Если будешь пить в одиночку – вправлю торпеду. И нытье твое я там слушать не собираюсь.
– Суров ты не по годам, – усмехнулся Донской.
– Суров или не суров, а слов на ветер, кажется, никогда не бросал.
В эту минуту откуда-то материализовался незнакомый сотрудник базы и тихонько напомнил Донскому насчет каких-то процедур.
– Прощай, Гриша, – сказал тот, разворачивая свою тележку. – Поехал я твердости духа набираться. Привет девчонкам. Надеюсь, ты не пошутил насчет должности кладовщика...
«Слишком легко мне было, стоя на здоровых крепких ногах, спорить с ним – калекой, – подумал Григорий, глядя, как катится прочь тележка, подскакивая на ямках. – А что поделаешь? Жалости он не потерпит. Надо ставить парня на ноги – хотя бы морально. Будет чем заняться в ближайшие месяцы и годы. А иначе какие же мы непобедимые?»
* * *
Большое добродушное море тихо шевелилось у подножия скалы, незаметно и неотвратимо перемалывая ее в песок. На вершине было спокойно – сюда почти не долетал детский визг, музыка и рев водных мотоциклов с пляжа.
Григорий лежал на самом краю и перебирал в пальцах цепочку с блестящим жетоном, истинную цену которого знали только посвященные.
«Вот передо мною море, – думал он. – Самое сильное и самое мудрое существо на планете. Какое ему до меня дело? Вот брошусь сейчас в него, а оно вздохнет – и вытолкнет наружу. Или проглотит? Но зачем меня глотать – эдакую крупинку? А зачем жалеть?»
Живой чистый ветерок шевелил травинки, уцепившиеся за камень маленькими упрямыми корнями. Все здесь было просто и разумно устроено. Здесь было трудно думать о том, что кого-то сейчас сводит с ума боль, кто-то смотрит на другого через прицел, кто-то добровольно делает шаг в пустоту с крыши многоэтажки... Как все это нелепо. Отчего люди не могут жить так же просто и разумно, как эти травинки на скале?
Григорий вытянул руку и разжал пальцы. Блестящая безделушка скользнула в воду, серебристо блеснула в ней и затерялась в зеленой глубине.
Григорий оторвался от горячей скалы и спустился к берегу, где были Пашка и Светлана.
– О чем ты сейчас думаешь? – спросил он.
– Ни о чем, – улыбнулась Светлана, не открывая глаз. – Наконец-то я ни о чем не думаю.
– Разве это возможно?
– Невозможно не думать. А думать ни о чем – можно.
– Научи меня.
– Ложись рядом. Теперь смотри, как волны бегут к нам. Смотри, смотри... Чувствуешь?
– Да, – сказал Григорий через минуту. – Да, спасибо.
Он и на самом деле ни о чем сейчас не думал. Он видел только зеленые пенистые гребни, которые бесконечной чередой шли из дальней дали, чтобы исчезнуть у кромки берега.
Ни одна из волн не была похожа на другую, каждая была неповторима. Они рождались далеко в море, отправлялись в предначертанный им путь и с величавым достоинством встречали его завершение.
А где-то в глубине старый заросший зеленью краб неуверенно трогал клешней блестящий медальон, проверяя, нет ли в нем какого-то прока. Краб не мог разгадать смысла таинственных символов, бегущих по полированной поверхности: «ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ГАРАНТИРУЕТСЯ КАЖДОМУ, КТО В СЛУЧАЕ МОЕЙ СМЕРТИ...»
Все остальное уже погрузилось в зыбкий донный песок.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
