В начале октября И. И. Дмитриев уже получил этот подарок, о чем не без скрытой зависти писал в приведенном письме Василий Львович. По его словам, Иван Иванович «многое критикует» и «многое хвалит». Об этом можно судить по письму Дмитриева П. А. Вяземскому от 18 октября 1820 года:
«Мне кажется, это недоносок пригожего отца и прекрасной матери (музы). Я нахожу в нем очень много блестящей поэзии, легкости в рассказе, но жаль, что часто впадает в бюрлеск»[583].
И. И. Дмитриев, полагая, что замечания А. Ф. Воейкова «почти все справедливы», считал, однако, что «наши журналисты все еще не научатся критиковать учтиво»[584].
Василий Львович, ранее уже отказавший А. Ф. Воейкову в художественном вкусе, по существу аргументировал свое суждение, полагая, что оценка итальянского художника Корреджо, сравнение его с Александром Орловским крайне неудачны. Небезынтересно, что на это обратил внимание и племянник Василия Львовича. В цитированном выше письме Н. И. Гнедичу от 4 декабря 1820 года из Каменки в Петербург А. С. Пушкин с иронией писал, что «этот В.» «говорит, что характеры моей поэмы писаны мрачными красками этого нежного, чувствительного Корреджио и смелою кистию Орловского, который кисти в руки не берет, а рисует только почтовые тройки да киргизских лошадей» (XIII, 21).
Восклицание А. Ф. Воейкова «мужицкие рифмы!» совсем рассердило В. Л. Пушкина: «Сохрани Боже, судить так криво и изъясняться так грубо!»
Эпилог же поэмы «Руслан и Людмила» привел Василия Львовича в восторг:
Я погибал… Святой хранительПервоначальных бурных дней,О дружба, нежный утешительБолезненной души моей!Ты умолила непогоду;Ты сердцу возвратила мир;Ты сохранила мне свободу,Кипящей младости кумир!Забытый светом и молвою,Далече от брегов Невы,Теперь я вижу пред собоюКавказа гордые главы.Над их вершинами крутыми,На скате каменных стремнин,Питаюсь чувствами немымиИ чудной прелестью картинПрироды дикой и угрюмой;Душа, как прежде, каждый часПолна томительною думой —Но огнь поэзии погас.Ищу напрасно впечатлений;Она прошла, пора стихов,Пора любви, веселых снов,Пора сердечных вдохновений!Восторгов краткий день протек —И скрылась от меня навекБогиня тихих песнопений… (IV, 86–87).
Быть может, читая эти стихи племянника, дядя вспоминал свои элегические строки:
Где вы, дни радости, восторгов, упоенья?Сокрылись… и мечты вы унесли с собой,В блестящих обществах, в тиши уединенья,Ничто не действует над мрачною душой.
Поэзия, и ты забыта мною ныне!Кого мне петь? Пред кем мне чувства изливать?Живу я без надежд — и, в горестной судьбине,Любить еще могу, но должен я молчать.
О Дружба, будь моим шитом и наслажденьем!Ты счастие даришь и не сулишь оков.Бесценный дар небес, ты служишь утешеньем,Когда от нас летит крылатая любовь! (164–165).
8 ноября 1820 года А. Я. Булгаков писал из Москвы в Петербург брату:
«Благодарю очень за „Руслана и Людмилу“. Это редкость здесь, и Василий Львович так и кинулся вчера на нее, а ты успел не только ее отыскать, но и переплести»[585].
Можно не сомневаться в том, что В. Л. Пушкин «кидался» на все сочинения своего племянника. 14 августа 1822 года в Петербурге вышла в свет поэма Александра Пушкина «Кавказский пленник». 4 сентября Василий Львович уже сетовал в письме П. А. Вяземскому в Остафьево:
«Новая поэма племянника моего напечатана — я ее не имею. Одним словом, я забыт всеми»[586].
А как радовался дядя той высокой оценке, которую дал новой поэме И. И. Дмитриев. 19 сентября 1822 года он сообщал об этом П. А. Вяземскому в Варшаву:
«Вот что пишет наш Лафонтен (И. И. Дмитриев. — Н. М.) нашему Ливию (Н. М. Карамзину): „Вчера я прочитал одним духом Кавказского пленника и от всего сердца пожелал молодому поэту долгие лета! Какая надежда! при самом начале уже две собственные поэмы, и какая сладость стихов! Все живопись, чувство и остроумие!“ Признаюсь, что прочитав это письмо, я прослезился от радости»[587].
7 апреля 1824 года П. А. Вяземский писал А. И. Тургеневу из Москвы в Петербург:
«Меня Василий Львович мучит именем Сергея Львовича, будто не получившего экземпляра „Фонтана“ („Бахчисарайского фонтана“. — Н. М.). Что за вздор!»[588]
Пройдет время, и в 1829 году поэт-дядя выразит в стихах свое восхищение талантом поэта-племянника, творения которого он читает «с живым восторгом»:
Латоны сына ты любимец,Тебя он вкусом одарил;Очарователь и счастливец,Сердца ты наши полонилСвоим талантом превосходным,Все мысли выражать способным.«Руслан», «Кавказский пленник» твой,«Фонтан», «Цыганы» и «Евгений»Прекрасных полны вдохновений!Они всегда передо мной,И не для критики пустой.Я их твержу для наслажденья (62).
16 декабря 1821 года в Москве в театре на Моховой состоялась премьера балета «Руслан и Людмила, или Низвержение Черномора, злого волшебника». Это было событие уже потому, что впервые ставился балет по произведению современного автора. Правда, в афише имя Александра Пушкина не указывалось, но все, конечно, знали, что балет создан на основе его поэмы. Мы не располагаем сведениями о том, что Василий Львович был на представлении этого спектакля, который долго оставался в театральном репертуаре. Но вполне возможно, что старый театрал не преминул полюбопытствовать, как же поставили на сцене поэму его племянника. Это было необыкновенное зрелище: чудесные превращения, когда безобразный карлик становился розовым кустом, огнедышащая голова богатыря Полкана, полеты на облаках и воздушной колеснице, амуры и злые духи, поединки, русские, польские и татарские пляски. Балет поставил ученик прославленного Шарля Дидло Адам Павлович Глушковский. Он же был автором либретто и исполнителем партии Руслана. Партию Людмилы исполнила его жена Татьяна Ивановна Иванова-Глушковская, которую очень любила московская театральная публика. Музыку к балету сочинил Ф. Е. Шольц. Спектакль имел грандиозный успех. К сюжету пушкинской поэмы в 1824 году обратился и А. А. Шаховской. Сочиненная им волшебная трилогия в трех частях с прологом и интермедией «Финн» с музыкой К. А. Кавоса была поставлена впервые на московской сцене 23 апреля 1825 года. С 13 января 1827 года в Москве шла романтическая трилогия А. А. Шаховского в пяти действиях в стихах «Керим-Гирей, крымский хан» (музыка К. А. Кавоса). 2 октября 1827 года в Москве состоялась премьера «большого пантомимного балета» в четырех действиях «Кавказский пленник, или Тень невесты», либретто к которому написал Ш. Дидло (он поставил этот балет в Петербурге), а музыку — К. А. Кавос. Постановщиком же московского спектакля явился А. П. Глушковский, который так вспоминал о сценических находках своего учителя: «Местность, нравы, дикость и воинственность народа, все схвачено в этом балете. Есть много групп истинно поэтических. Так, вы видите парящего орла с похищенным ребенком. Все в ужасе… орел с дитятею спускается на высокую скалу и кладет ребенка в свое гнездо. Отчаянная мать, как змея, вползает на вершину скалы и крадется, чтобы взять дитя. Испуганный орел бросает добычу. — Мать в восторге; все бросаются к ней на скалу и, сплетя из древесных сучьев носилку, несут ее на сцену. В то же время видите вы разостланную на земле бурку и на ней черкеса, который с диким видом точит свое оружие об скалу; подле скалы, под древесною тенью, сидит женщина, укачивая ребенка. — Какую бы придумать качалку для черкешенки в бедной сакле? Дидло дает группе характер дикий и воинственный, приличный изображаемому народу: в дерево воткнута гибкая шашка, с рукоятки висит конская сбруя, в нее вложено широкое седло, в котором спит малютка, прикрытый вместо покрывала мехом шакала. Игры, борьба, стрельба — все верно и естественно списано им с натуры, но все прикрыто колоритом грации и поэзии. Балет сделался в руках Дидло великолепной иллюстрацией поэмы»[589].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
