— Завтра на заре, — сказала она мне, — ты тогда сможешь прийти ко мне. Сегодня ты полежишь здесь, в палатке Котты, куда приходят женщины, когда они больны.
Она повернула свое великолепное обремененное тело и вышла. Все определилось. Мне придется в конце концов быть высокородной рабыней, которой я страшилась стать, когда лежала в башне. Однако это было самым лучшим из всего, на что я могла надеяться. Я больше не обладала ни властью, ни статусом. Кто я такая, чтобы спорить с судьбой? По крайней мере, меня избавили от пыток Сила. Теперь я буду выполнять черную работу и стоять на коленях перед воинами, и убегать от них, если они накричат на меня. Я буду женщиной, такой, какой считали тут женщин, — безмозглым животным, имеющим лишь пол души, созданным рожать детей и доставлять удовольствие мужчинам: запоздалой мыслью бога.
Было очень жарко. Я разомлела и задремала. Позже пришла женщина, крупная, как мужчина, с мускулистыми руками и волосами, завязанными синей косынкой. Звякая серьгами, она ощупала мое тело, хмыкая про себя.
— Здорова, — уведомила она меня, — несмотря на грубое обращение воинов. А этот, — она слегка ткнула меня в живот, — не родится еще много дней; сто — сто двадцать.
— Нет, — возразила я, — меньше.
Она рассмеялась.
— Э, нет, ты неправильно истолковала признаки, девушка. Котта знает толк в этих делах, а ты слишком маленькая, — она налила мне молока, и я медленно выпила его.
— Сейчас… — я пошарила в поисках слов, — сейчас еще лето?
— Да, лето уже много дней и ночей. Мы скоро снова двинемся на восток.
— Башня — когда пала башня?
— Дело мужское, — отвечала Котта, — мне неведомо, да и все равно.
Она отошла от меня и занялась возней с какими-то сундуками, которые я едва видела во мраке.
Значит, настало лето. Сколько же я пролежала под башней? Похоже, много дней, много-премного дней. Легкая боль от молока засверлила у меня в желудке.
Котта вернулась с тазом воды и принесла мне черную одежду. Она положила ее около меня и несколькими умелыми движениями содрала с моего тела обрывки бархата. Смыв губкой грязь, она наложила на мои порезы немного мази, но они быстро заживали, хотя, как мне показалось, не так быстро, как раньше. А затем она надела мне через голову и руки одежду из черной ткани и завязала шнуровку на шее. Ее руки направились к маске рыси, и я инстинктивно отпрянула.
До тех пор я не замечала ее глаз, но теперь уловила их отблеск, ярко-голубой, неподвижный, устремленный мне в лицо.
— Маска принадлежит Эттуку, — сказала Котта. — Эго его право. Позже, когда ты родишь ребенка, у него будет право и на твое тело.
— Я не должна показывать своего лица, — прошептала я.
Ее смех напоминал лисий лай.
— О, значит, ты быстро усвоила обычаи племени. Это хорошо. Не бойся, что Котта увидит твое лицо. Котта слепая.
Она говорила о себе в третьем лице, словно речь шла о ком-то ином. И не особенно расстраивалась по поводу своего недуга: для слепой она выглядела очень умелой.
Я медленно сняла с лица серебряную маску, глядя ей в глаза. Они совершенно не моргнули, ни одной реснички не дрогнуло. Я вложила маску в ее большие сильные руки и натянула уже знакомый шайрин.
Наступил рассвет, и я отправилась в раскрашенную палатку Эттука. Я шла крадучись, пригнув голову и сгорбив плечи, как делали, по моим наблюдениям, другие женщины, не занимающие высокого положения в крарле. Тафра не стала бы красться, но, впрочем, она же была женой Эттука и, подобно его коню, приобрела авторитет благодаря благосклонности вождя.
Я думала, что, несмотря на ранний час, я не застану там Эттука, ибо мне представлялось, что она желала заполучить меня лично для себя и научиться тем городским штучкам, которые, как она надеялась, я знала. Но он все еще лежал там голый на одеялах и храпел. И храпел он не ритмично, как другие мужчины, а приступами, рывками, с нерегулярными промежутками издавал громкие рычащие, фырчащие звуки, похожие на вой кабанов. Тафра сидела рядом с ним, но когда вошла я, она оттолкнула в сторону одеяла и встала. На ней не было ни одежды, ни маски; очевидно, поскольку я была рабыней, мой взгляд на ее лицо явно не шел в счет. Несмотря на свою беременность, она была, как я уже заметила, невероятно красива. Пышность и зрелость ее форм не вызывали ощущения излишества, как это часто свойственно женщинам, наделенным красотой подобного рода. К тому же она не лишена была изящества: узкие кисти и ступни, кошачий подбородок, рот, совершенный настолько, что казался нарисованным, и расцвеченный, как бледно-красный цветок.
Она кивнула на Эттука и приложила два пальца к губам, предупреждая, что я должна молчать. Знаками она показала на духи и другую косметику в резном сундучке. Я молча вымыла ее, надушила и расчесала ей волосы перед зеркалом из полированной бронзы. Я не чувствовала себя униженной этим. Она была слишком прекрасна. Я стала сознавать в себе нечто, благоговеющее перед красотой — той особой красотой, которую я увидела в Асрене, в дворцовой девушке, которую он любил, и столь неожиданно обнаруженной теперь среди палаток варваров. Ведь я, в конце концов, носила проклятие уродства; даже мое тело, которое Дарак находил красивым, было теперь обезображено.
Я заплела ей пряди волос и прицепила к их концам серебряные колокольчики. Достав из кувшинчика синий крем, она нанесла его себе на веки, а красным кремом из другого кувшинчика натерла себе губы. Эти ее действия раздражали меня, поскольку были излишними и не добавляли красоты. Затем она вернулась к нему на одеяла, и горечь обиды пронзила меня не за себя, а за нее, женщину столь отменной внешности, добивающуюся милости у отвратительного храпящего создания, разлегшегося рядом с ней. Жестами она отправила меня за едой, и я, обходя пасущихся коз, пробралась к утреннему костру. Никаких мужчин мне на глаза не попалось, а женщины у костровой ямы визгливо закричали при моем появлении. Когда я подошла ближе, одна из них подняла кусок дерева и бросила в меня. Тот отскочил от моей кожи, и они резко, хрипло рассмеялись.
Я с трудом подыскала слова.
— Тафра, — сказала я. — Меня посылай жена Эттука — за едой для вождя.
Они забормотали и сбились теснее, и вскоре одна из них, довольно высокая и полногрудая, с яркой рыжевато-белокурой копной волос подошла ко мне и отвесила мне оплеуху. Снова раздался смех.
— Ты хочешь еда, — передразнила она меня. — Ты спрашивай меня.
— Тогда я спрашиваю тебя.
— Я спрашиваю — я спрашиваю — послушай эту городскую эшкирку, — снова передразнила она и сорвала аплодисменты. — Я дочь Сила, — сказала она. — Ты разгневала Сила. Тех, кто гневает провидца, не кормят среди палаток.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
