королева наклонилась и прошептала: Прошлой ночью я бросила монетку с пожеланиями для короля. Я полагаю, вы ничего не знаете о том, где я могла бы его найти?
И мальчик, в панике, вернулся к единственному варианту, который он практиковал до этой ночи, который был…
— Ты самое уродливое создание, которое я когда-либо видел!
Сорен воскликнула вместе с ним, хихиканье прерывало её слова, пока они не стали едва понятны.
Папа застонал при напоминании о своём унижении, но смех всё ещё давил на его слова, когда он продолжил:
— Мальчик сбежал из бального зала, полностью и справедливо пристыженный. Он был уверен, что всё испортил, что солнечная королева потребует, чтобы его немедленно убрали из дворца. Но вместо этого…
Солейл терпеливо ждала. Рамзес закончил заплетать ей косы и поцеловал в макушку.
— Вместо этого королева побежала за ним, сбросив свои туфли только для того, чтобы догнать его. И когда она загнала его в угол, босая, запыхавшаяся и абсолютно сияющая, она сказала…
— Любой мужчина, у которого хватит смелости назвать меня уродиной в лицо, несомненно, достаточно храбр, чтобы стать королём, — прервал его голос за дверью, наполненный смехом, любовью и светом.
— Мама! — Солейл спрыгнула с кровати в объятия матери, её косы развевались за спиной. — Ты, правда, не разозлилась, что он назвал тебя уродиной?
— О, я была в ярости. Но я также знала, что он не имел этого в виду.
Мама улыбнулась, поцеловала Солейл в лоб и игриво посмотрела на мужа.
— В конце концов, он не был слепым. А ты должен быть таким, если думаешь, что я менее чем великолепна.
— Гордое создание, — с любовью пробормотал папа, вставая, чтобы поцеловать маму.
— Честное создание, — поправила она. — Я знаю, кто я такая, вот и всё.
— И я знаю, кто я такой, — папа уткнулся носом в мамины волосы, самая мягкая из улыбок украсила его губы. — Полностью влюблён в мою прекрасную, тщеславную жену.
Мама фыркнула, шлёпнув его по груди тыльной стороной ладони, хотя её улыбка — как утверждала история — была такой же лучезарной, как летнее солнце.
— Я презираю тебя, король Рамзес.
— И я обожаю тебя, моя королева, — папа поцеловал маму в лоб, затем повернулся, чтобы поцеловать Солейл. — И тебя тоже, Солнечный лучик. В тебе столько же солнечного света, сколько и в твоей матери.
— И немного темноты, — поддразнила мама, хмуро глядя на папу. — Ты пропустил ту часть, где ты пытался украсть мой браслет прямо с моего запястья?
Солейл уставилась на папу, разинув рот.
— Ты пытался украсть у мамы?
Папа покраснел.
— Это был… период. Я ожидаю, что ты не будешь подражать ему, Солейл.
— Долгий период, — фыркнула мама. — Я всё ещё не могу найти бриллиантовое ожерелье, которое очень льстивый таллисианский лорд подарил мне несколько лет назад.
Застенчивый взгляд Рамзеса сменился лёгкой ухмылкой.
— И ты никогда его не найдёшь.
Она резко встряхнула головой, вырываясь из воспоминаний, но они задержались, дрожа на краях её сознания. Её рука крепко сжала рукоять кинжала, спрятанного в складках рукава, так крепко, что пальцы начали неметь. И Рамзес смотрел прямо на её руку — прямо туда, где был спрятан кинжал.
— Я знал, — тихо сказал он. — Я знал, что это было притворство. Но я всё равно надеялся. Глупо с моей стороны, я знаю.
Рука Сорен дрожала, когда она отступила от него и подняла клинок.
— Мне нужно освободить моего боевого товарища. Сейчас. Сегодня вечером. Мне нужно… если ты просто… просто поторопишься, и мне не придётся…
— Всё в порядке, — мягко сказал Рамзес, медленно подняв руки и замкнув их за головой, оружия не было видно, хотя на поясе у него было больше одного клинка.
Вообще ничего, кроме абсолютной, бесконечной печали, таящейся в его глазах. Ничего, кроме горя, которое избороздило его лицо морщинами, которым там не место.
В её воспоминаниях он был таким молодым, таким счастливым. Теперь… теперь он смотрел на неё с такой печалью, что она подумала, что может подавиться ею. Не так, как будто она была врагом, собирающимся покончить с его жизнью, а как будто она была дочерью, которую он потерял давным-давно. Как будто она была дочерью, которую он снова терял.
— Я не причиню тебе вреда, Солнечный лучик, — прошептал он, каждое слово было пропитано болью и в то же время каким-то образом пронизано умиротворением. — Но я также не позволю ему уйти. Он убил моих людей своей магией, и я не стану подвергать их опасности.
— Он не…
— Солейл, — прервал он, такой невыносимо нежный. — Ты — моя дочь, и я люблю тебя, и я прощаю тебя. Если это тот выбор, который ты делаешь для своего королевства, да будет так. Но это выбор, который я делаю ради моего.
Сорен подняла кинжал. Рамзес закрыл глаза.
— Мой милый маленький дьяволёнок, — поддразнил папа, выхватывая её из маминых рук, чтобы пощекотать. — Я люблю тебя больше, чем все звёзды на небе!
Солейл взвизгнула от смеха, беспомощно отбиваясь от его рук.
— Я люблю тебя больше, чем луну!
— И я люблю тебя больше, чем солнце!
— Я люблю тебя больше, чем весь огромный океан, и акул, и китов…
Что-то вырвалось из груди Сорен, из её горла — какой-то душераздирающий звук, который был то ли рыданием, то ли криком. Может быть, и то, и другое.
Кинжал выпал у неё из рук. С грохотом упав на пол.
Рамзес удивлённо уставился на неё. Искреннее, испуганное удивление.
Сорен подняла на него глаза, не в силах найти в себе силы устыдиться слёз, скопившихся там. Больше нет. Не после всего этого.
— Прости, — сказала она. Затем снова, бессвязно, со слезами: — Папа, прости, я не знаю, что делать, я не могу спасти его сама…
Лицо Рамзеса исказилось, и он едва успел подхватить её, когда она, рыдая, упала в его объятия. Открытый, беспорядочный, выворачивающий внутренности плач. Она уткнулась лицом в грудь отца и стала оплакивать ребёнка, которым она когда-то была. Оплакивать детство, которое она потеряла… которое было украдено у неё.
И что ещё хуже, она плакала от гнева из-за женщины, которой она была, — женщины, которая не могла отбросить своё прошлое, чтобы защитить своё будущее.
Женщины, которая предпочла короля Атласа свободе Элиаса.
ГЛАВА 59
СОРЕН
Даже когда она перестала плакать, даже когда Рамзес отпустил её и пообещал, что не расскажет Адриате о том, что она едва не сделала, Сорен не вернулась в камеру Элиаса. Она не могла смотреть ему в лицо. Не зная, что она была прямо
