заданиями. Он не только помогал тебе, но и организовал целую бригаду мужчин для работы на винограднике, хотя в то время я не мог им заплатить.
— Знаю, — я улыбнулась. — Шарлотта рассказала мне.
Он посмотрел на меня и поднял бровь.
— Значит, я был единственным, кто оставался в неведении? Очевидно, все знали обо всем происходящем, кроме меня.
Я положила свою руку на его.
— Больше никогда, — сказала я. — С этого момента во все мои планы будешь вовлечен ты.
— Ты больше не должна строить планы, — напомнил он мне.
Я прикусила губу.
— Ах, да...
Он откинул голову назад и рассмеялся.
Когда мы въехали в ворота виноградника Хоторна, Грейсон взял меня за руку и сжал ее.
Мы подъехали к дому, и Шарлотта вышла наружу, восторженно прижимая руки к груди. Мы оба вышли из машины, и она спустилась по лестнице, взяв меня за руки и обняв так крепко, что я засмеялась, с трудом переводя дыхание.
— Как Уолтер? — спросила я.
— Он замечательно! Возвращается домой завтра, — а потом она снова обняла меня. Чувства благодарности и удовлетворения пронеслись сквозь меня. Я была дома.
Наконец-то, — шептало мое сердце. Наконец-то.
Харли, Верджил, Хосе и несколько незнакомых мне мужчин шли к дому, очевидно, только что закончив работу на сегодня. Они смеялись и шутили, поздоровавшись, когда подошли ближе. Шуги бежала позади них, радостно лая, и на мгновение время замедлилось, пока я с улыбкой смотрела на них: моя семья. Группа неудачников и недотеп, которые вместе вернули к жизни разваливающийся виноградник и нанесли поражение двум очень влиятельным и коррумпированным людям.
— Эй, Харли, — позвал Грейсон. — Позвони своей женщине. Она должна присоединиться к нам. У меня есть около тысячи тостов за нее.
Харли усмехнулся.
— Будет сделано, дружище.
В тот вечер мы решили не смотреть новости. Мир подождет. После того, как мы все насладились семейным ужином, полным бурного смеха и разговоров, и множества аплодисментов, мы с Грейсоном удалились в нашу спальню. Он занялся со мной любовью сначала яростно и быстро, а затем снова, медленно и сладко, и я почувствовала облегчение от того, что он снова заполнил меня. Когда после этого я лежала в его объятиях, я разрывалась от счастья и любви.
— Кира, — пробормотал он, повернувшись ко мне, — хочу, чтобы ты знала, что я дал новую клятву — клятву, которой я намерен следовать до конца своей жизни.
— Какую? — прошептала я, чувствуя важность слов, которые он собирался сказать.
— Мы женаты, и будут времена, когда мы будем не согласны друг с другом или даже будем сомневаться друг в друге. Будут времена, когда любовь к тебе будет вызывать во мне все страхи. Но моя клятва такова: что бы ни случилось, я никогда не выйду из комнаты, пока мы не разберемся с этим, — его взгляд встретился с моим, выражение его лица было нежным и уязвимым. — И под этим я подразумеваю, что я тоже не буду замыкаться в себе. Буду присутствовать, пока мы не решим проблему между нами, сколько бы времени это ни заняло. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь беспокоилась, что я снова оттолкну тебя. Я клянусь тебе в этом всем сердцем.
Я почувствовала глубокую вспышку нежности, когда кивнула ему.
— Я тоже клянусь в этом.
Он мягко улыбнулся.
— И иногда мы будем встречаться на полпути, но в другое время я буду приходить к тебе. И я буду изо всех сил стараться отбросить свою гордость, чтобы вовремя понять, когда это нужно сделать.
— Я тоже, — прошептала я, слезы заливали мои глаза. Он наклонился вперед и поцеловал мои веки, отчего слезы потекли по моим щекам. Он сцеловал мои слезы, а затем притянул меня ближе к себе, зарывшись лицом в мои волосы.
И эти клятвы, произнесенные наедине шепотом при тусклом свете луны, проникающем в окно нашей спальни, казались священными и настоящими, потому что эти клятвы были основаны на правде и любви.
Эпилог
Восемь лет спустя
Грейсон
— Что именно ты делаешь, маленькая фея? — спросил я, глядя вниз на семилетнюю девочку, ползущую по траве. Ее голова поднялась, каскады русых волос упали на спину, карие глаза смотрели на меня не моргающим взглядом.
— Я притворяюсь гусеницей, — ответила она.
— Ах, — сказал я, сдерживая улыбку. — Вчера ты была маргариткой, а сегодня ты гусеница.
Она поднялась на колени, положив руки на свои маленькие бедра.
— Дедушка Уолтер говорит, что нельзя по-настоящему понять другого, если не посмотреть на мир его глазами.
— Возможно, — это звучало совсем как Уолтер, человек, который научил меня всему, что я знал о том, как быть хорошим отцом. — Но я не уверен, имел ли он в виду маргаритки и гусениц.
— Но они мои любимые! — настаивала она. — Я хочу понять их больше всего!
Я усмехнулся.
— И что же ты обнаружила на данный момент?
— Ну, маргаритки весь день смотрят на небо и наблюдают, как оно меняется. Наверное, они думают, что мир очень красив. А гусеницы просто смотрят на землю, — она нахмурилась. — Гусеницы, должно быть, очень разочарованы миром.
Я засмеялся, взял ее на руки и улыбнулся от ее серьезного маленького лица.
— Знаешь, что я вижу? Красивую, маленькую девочку с очень сострадательным сердцем. А теперь, где твоя младшая сестра? Мне нужно кое-что рассказать вам обеим.
— Она играет в домике. Папочка, ты поместил еще одного ребенка внутрь мамы?
Мои глаза расширились, и я сделал паузу.
— Откуда ты это знаешь?
— У тебя было такое же выражение лица, когда ты сказал мне, что поместил Селию в мамин животик.
— Какое именно?
Она почесала руку, выражение ее лица было созерцательным.
— Не знаю. Вроде того, как смотрит Шуги, когда ловит палку.
Я громко рассмеялся, представив себе горделивое, но слегка шокированное выражение лица Шуги, когда она добивается чего-то, что считает гениальным.
— Ну, ты права. И, знаешь что? Это еще одна сестра.
— Еще одна сестра? — ее лицо расплылось в ухмылке, демонстрируя отсутствующий зуб и очаровательную ямочку, унаследованную от матери. — Это много девочек, папочка.
Я усмехнулся.
— Ага.
Счастье струилось через мое сердце. Казалось, что в жизни не может быть
