Миндовг выждал паузу.
— Как стало известно, в настоящее время в Смоленске нет князя. И есть люди, которые не против, чтобы мы вошли в город, обеспечив мир и порядок. Что скажете?
Вот теперь на лицах вождей проступило удивление, смешанное с растерянностью и опаской. Защищать сообща родные земли, это понятно. А вот воевать с Русью, на русской земле… Непривычно и страшно.
— Смоленск русский город, — подал голос коренастый вождь с седеющей гривой густых волос. — Это опасно.
— Не так уж, — усмехнулся Миндовг. — Момент очень удачный: земли Северо-Восточной Руси разорены дикими степняками, великий князь Георгий убит, и всё войско его уничтожено. Силы Олега Курского недостаточны для отпора, а у Александра, князя Новгородского, руки связаны немецким нашествием. Как вам известно, рыцари взяли Псков, и новгородцам теперь не до Смоленска. И князю Брячиславу тем более.
— Но есть ещё князь Михаил…
— Есть. Но и ему сейчас не до Смоленска. У князя Михаила сейчас совсем, совсем другие заботы — как избежать судьбы Георгия Владимирского.
Седой первый встал.
— Веди нас, великий вождь!
— Веди нас! — встали и все остальные.
Миндовг улыбнулся, тоже вставая.
— Да будет так!
Вёсла без всплесков уходили в студёную тёмную воду — гребцы были опытны, и старались не выдать движение ладей в кромешной тьме. Не совсем, впрочем, кромешной — берега уже смутно виднелись в пепельно-сером сумраке, предваряющем долгий и ленивый осенний рассвет.
Народу в ладьях, посланных из Киева князем Михаилом, было достаточно, поэтому двигались денно и нощно, меняя гребцов каждый час. Освободившиеся спали вповалку, скорчившись между скамьями и прижавшись друг к другу, дабы не так доставала промозглая сырость, тянувшая с близкой ледяной воды. Приставать к берегу, чтобы развести костры, обсушиться и поесть горячего варева никто и не думал — это было бы чистым самоубийством.
Ростислав стоял и смотрел на тёмную массу ивняка, проплывающую мимо. Вчера целый день моросил нудный дождь, от которого не спасал даже провощённый кожаный плащ. Однако Акинф был доволен — туманная мозглая пелена надёжно скрывала плывущие ладьи от взгляда издали, по самому берегу же монголы дозоров почему-то не выставили. Когда же сгустились над стылой Десной ранние осенние сумерки, он и вовсе повеселел.
— Везёт нам, Ростислав, — громким шёпотом сообщил Акинф, почёсываясь. — Похоже, без лишних приключений к утру в Чернигове будем.
Молодой князь бледно улыбнулся сведёнными от холода губами, промолчал. На плывущих ладьях вообще старались не говорить, а если приходилось, то только шёпотом. Если плеск вёсел ещё можно спутать с природными звуками, то громкий разговор способен выдать караван за версту — над стылой водой голоса разносятся очень далеко.
На носу головной ладьи в неподвижности застыл с шестом знаменитый киевский кормщик, известных как «Филин» за своё умение видеть даже безлунной ночью. Незаменимый для такого путешествия человек, прямо скажем. Не будь его, пришлось бы ночевать, опустив якоря — Десна хоть и поднялась от осенних дождей, но всё же это не Днепр, по которому хоть вдоль плыви, хоть поперёк, не опасаясь мелей.
Береговые заросли раздвинулись, и враз выплыл из предутреннего мрака Чернигов, ещё более тёмной массой, чернее ночи. Зато вокруг него широким полукольцом раскинулась россыпь бесчисленных костров. Ростислав улыбнулся. Уж что-что, а это он знал хорошо — сидящему у костра ночь кажется непроглядной вдвойне, как чернила. Так что если кто и глядит поверх огня в сторону реки, вряд ли заметит призрачно скользящие тени…
Стрела с сухим стуком впилась в борт, и тотчас заблажил на берегу гортанный нерусский голос.
— А ну, поднажми! — во весь голос зычно крикнул Акинф, и тотчас вёсла с удвоенной силой врезались в воду. Таиться теперь не имело смысла.
Монгольский лагерь разом пришёл в движение. От костров к берегу скакали всадники, многие с горящими факелами, чтобы осветить речную гладь. С противоположного берега тоже зажглись огни, и Ростислав запоздало понял: монголы вовсе не так беспечны. Очевидно, ночные дозоры были выставлены напротив города, чтобы исключить возможность переправы осаждённых, и один из дозорных как раз увидел движущийся по реке караван.
— А ну, луки! — проревел Акинф, и тотчас из налучей на свет явились тяжёлые русские луки. Ратники упирали их в скамьи и днища ладей, с усилием натягивая тетивы.
Монгольские стрелы посыпались с обеих сторон, коротко и сухо впиваясь в дерево, с лязгом отскакивая от доспехов.
— Готовы?! А ну разом… Бей!! — рявкнул воевода.
Залп полутора тысяч могучих луков был страшен. Зарево от множества факелов на берегу враз погасло. Часть факелов упала в воду, остальные просто наземь. Уцелевшие монголы разом отхлынули от воды, что есть мочи нахлёстывая коней.
— Ага, не нравится! — в востоге заорал Ростислав, напрочь забыв, что он есть отпрыск княжеского рода. — А ну ещё подходи, кто смелый!
— Смелый и дурень вещи разные, княже, — ухмыляясь, произнёс Акинф. — Не подойдут, будь спокоен.
На городской стене тоже появились огни. Опытные черниговские ратники высовывали факелы из бойниц крест-накрест, с таким расчётом, чтобы пламя не слепило стрелков и в то же время освещало земляной вал, круто подходивший к воде. Послышался скрежет отпираемых боковых калиток, устроенных в башнях, выходящих к реке. Рассвет занимался всё сильнее, и уже было видно, как серыми тенями скачут на том берегу монгольские всадники, бессильно наблюдая, как караван втягивается под защиту городских стен.
— Якоря, якоря давайте!
Ладьи причаливали к берегу, прямо под нависающие над крутым валом стены.
— Слава те Господи! Давно ждём вас, родимые!
— Вы огонь-то уберите, ребята, не то мы у поганых как на ладони! Всё, пристали уже, калитки и так найдём, не слепые! — проорал Акинф, задрав голову к ближайшей башне.
— Пр-роклятые ур-русы!
Хан Менгу был взбешён. Ещё бы! В обложенный, казалось, со всех сторон город спокойно и нагло, не обращая особого внимания на непобедимых монгольских воинов проходит целый караван судов с подкреплением. Целый день разъезды, выставленные с другой стороны реки бессильно наблюдали, как идёт разгрузка и погрузка — подойти к берегу не давали лучники и самострельщики, разместившиеся на городских башнях и стенах. А вечером, уже в глубоких сумерках корабли так же спокойно снялись, подняли паруса и поплыли вниз по реке, подгоняемые северным ветром, по-прежнему не обращая внимания на осаду. Менгу не велел их преследовать, бессмысленно. Вниз по течению, да с попутным ветром урусские ладьи уже завтра утром будут в Киеве, преследовать их по берегу — только коней зря загонишь, да ноги им переломаешь в темноте. Интересно, и как только урусы видят, куда плыть, в таком мраке?
