— Добрый вечер, Кларк! Вернее, уже доброй ночи! — Лоулесс протянул ему руку.
Гурски лишь сейчас словно спустился на землю из заоблачных далей, он посмотрел на Чарли так, как будто только что заметил его, и неторопливо проговорил своим мягким голосом:
— Здравствуйте, шериф! — и как-то странно посмотрел на Лоулесса.
— Вы, наверное, предпочли бы, чтобы этих туч не было и можно было полюбоваться звездами? — спросил шериф, но неприятное чувство не покидало его.
— Нет, мистер Лоулесс. Я слышал какие-то звуки. Мне показалось, кто-то кричал, может, звал на помощь, поэтому и вышел. Но уже ничего не слышу минут пять.
— Вы уверены? Может, вам показалось?
— Я не знаю, — ответил старик.
Подошли Монро и Лок и тоже поздоровались с Гурски. Тот снова взглянул на Лоулесса своими светло-серыми глазами, выделявшимися на темном лице. Шерифу эти взгляды очень не нравились. Нет, сам Гурски был ничего, но то, что он так рассматривает лицо Лоулесса…
— Странно, — пробормотал Гурски. Он проговорил это совершенно спокойно.
— В чем дело, Кларк? — Шериф почувствовал, как у него замирает сердце.
Лок приблизился к Лоулессу, и… теперь он видел лицо шерифа при свете, ведь в машине было очень темно.
— О Господи! Чарли… — Лок побледнел как полотно. — Чарли… Чарли… нет, черт… Чарли!..
— В чем дело? — зло спросил шериф.
Гурски посмотрел куда-то в сторону, затем вновь вернул взгляд своих пронзительных серых глаз на шерифа, и тот почти не удивился, когда услышал:
— Сейчас вам, мистер Лоулесс, можно дать на вид не больше двадцати восьми — тридцати лет!
Глава двадцатая
1
Сказав, что для Оруэлла наступили тяжелые деньки, шериф не мог даже представить себе, насколько оказался прав. Позже он сможет сам убедиться в своем почти бессознательном пророчестве.
Пожалуй, начало было положено, когда Дэнни Шилдс услышал шум льющейся (воды? чего?) жидкости, словно отец поливал шлангом комнату изнутри. Он что-то попытался сказать в ответ на испуганный и несвязный лепет тети, потом вдруг резко замолчал. А затем послышался этот зловещий звук, словно начался страшный ливень при сильном ветре, когда водяные струи бьют в окно чуть ли не под прямым углом. Отец замолчал, тетя на миг тоже потеряла дар речи; она ослабила руки, и мальчик вырвался из ее объятий. И пленник, и тетя, задержав дыхание, слушали, как что-то льется в окно. Ни мальчик, ни женщина еще не знали, ЧТО они слышат, но предчувствия беды, одно страшнее другого, уже полностью овладели обоими. На пять-шесть секунд (они тянулись, как часы) шум бьющей фонтаном жидкости стал глуше, но затем она с новой силой ударила в дверь с обратной стороны, и Берта закричала. Дэнни, наоборот, вдруг перестал плакать и, парализованный страхом, уставился на дверь, сдерживавшую напор неизвестно чего.
— Больно, о… как… больно… — Слова отца были еле слышны в шуме… льющейся… КРОВИ!
Дэнни понял, что это кровь, не по стонам отца: он увидел, как из-под двери вытекает ручеек темной жидкости. Этот запах… Дэнни уже знал, как пахнет в комнате, когда человек… теряет кровь… всю кровь. Шок продолжался долго. Тетя тоже заметила алые ручейки свежей крови, принадлежавшей, несомненно, ее брату. Она пыталась что-то сказать, но все слова потонули в рыданиях. Потрясенная и совершенно потерянная, она не могла ни думать, ни что-то делать. Джонни вернулся и застыл у лестницы ни жив ни мертв. Если бы Дэнни в этот миг посмотрел на Джонни, он не узнал бы его.
— Уииииилл! Уилл, Уииии… Чтооооооо сссс тооооооооо… — Берта начала стучать в дверь кулаками.
Еще один ручеек крови выбрался из-под двери и стал лизать ее тапочки. Дэнни наблюдал это точно во сне; минуты тянулись и тянулись, как будто некто, могущий растягивать и сокращать время по своему желанию, решил продлить этот момент для мальчика настолько, чтобы ему показалось, будто прошли годы. «Я же убил его! Я убил его, раскромсав ножом (лежащим теперь в комнате, где-то под столом) на мелкие кусочки! Как же так?»
«Меня нельзя убить, Дэнни! — услышал он в голове голос Лилипута. — Потому что я не ТО, что ВИДИШЬ и что ты ДУМАЕШЬ! Я не ТО, и меня невозможно убить!»
Дэнни смотрел на тетю, разбивающую кулаки в кровь, и в этот момент он снова почувствовал, что погружается, каким-то невероятным образом снова погружается в прошлое семьи Тревор. Нет, эта ночь не собиралась для него заканчиваться. Однако он почувствовал смутное расслабление (и никакого стыда за это). На какое-то время он уйдет от страшного кошмара, от шума льющейся отцовской крови, от тети, близкой к помешательству, от тоненьких ручейков, похожих на живые существа, собирающихся в лужу. Так чувствует себя человек, мучающийся зубной болью и вдруг обнаруживший вескую причину, чтобы не идти к зубному врачу. Он понимает, что идти туда ему все-таки придется, но это будет ПОЗЖЕ. Это сравнение (как и любое другое) конечно же не может полностью передать чувства, которые испытывал в тот момент Дэнни. Мальчик попытался понять, что с ним происходит и как, но картина, представшая перед его глазами, поглотила его полностью, не оставляя места ни для каких раздумий…
2
— У меня в куртке лежало семьдесят пять центов, — медленно проговорил Рори, глядя на Анну пустыми глазами. — Отдай их мне. — Он сказал это так, словно произнес: «Скажешь маме, я пошел гулять».
— Что? — В глазах у девочки мелькнул страх.
Дома больше никого не было, а брат выглядел хуже обычного. Анна по опыту знала, если Рори взбешен, то это не самое страшное, но если он смотрит вот так сквозь тебя, словно ты не существуешь, то это очень скверный признак, потому что…
— Отдай их мне. — Голос брата напоминал шипение гадюки, глаза по-прежнему ничего не выражали. — Они НУЖНЫ мне.
— Что? Рори, я… я не знаю про… что ты говоришь. Я ниче…
— Отдай их мне, — повторил Рори уже в третий раз.
— Но я ничего не брала у тебя! — К девочке вернулась уверенность. Она вдруг подумала, что главное — не заикаться. Если она будет говорить неуверенно, то Рори обязательно решит, что она виновата. — Я не знаю ничего про твои деньги! — Девочка усиленно вспоминала, не говорила ли ей Стефи про какие-нибудь случайно найденные ею центы. Нет, ничего подобного не было.
— Отдай их мне! — снова повторил Рори, но теперь голос стал намного жестче.
— Ну, что ты заладил, отдай да отдай? Я их не брала, откуда мне знать, где они? Я ничего не…
— Тебе лучше вспомнить, се-стрич-ка! — Последнее слово он произнес по слогам, и Анна увидела, что лицо брата исказила улыбка, от которой ей захотелось кричать.
Глаза Рори стали совсем безумными; девочка вдруг поняла, что никогда еще не видела его ТАКИМ. Будь она уверена, что у Рори сегодня не День Черного Юмора, она бы закричала что есть мочи. Но Анна опасалась попасть в глупое положение. А вдруг, стоит ей закричать, как Рори презрительно рассмеется и со словами «Ну и дура!» развернется и уйдет… даже и не вспомнив про какие-то там семьдесят пять центов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
