Мы, разумеется, мигом разделались с нападавшими, и тогда из белого шатра с кремовыми и золотистыми навесами появилась прекрасная женщина, примерно того же возраста, что и моя матушка. Одета она была на здешний, индийский лад, в наряд, который называется сари: обернута в тончайший шелк, обильно расшитый жемчугами и самоцветами. Она спросила, кто у нас командует, и, узнав, что во главе отряда стою я и что я твой сын, захотела со мной поговорить.
Эта женщина сообщила мне, что она мать правителя Гвалияра, богатого княжества, расположенного к югу от Дели. По словам этой женщины, ее сын не пустился в бегство, но пал на поле боя, отважно сражаясь за Ибрагима, и она, узнав об этом, решила дождаться, когда ей доставят его тело, чтобы предать достойному погребению. К слову, они не мусульмане, а неверные, и своих покойников сжигают на кострах.
Пока она стояла в ожидании, какой-то проскакавший мимо беглец крикнул, что мы предаем смерти всех пленных. Это вызвало панику среди ее свиты — большая часть стражников и слуг, кроме немногих, самых отважных, пустились наутек. Ну а когда охраны осталось совсем мало, разбойники-мародеры решили поживиться ее добром и напали на лагерь. Она опасалась за свою жизнь и честь, но более всего боялась за своего шестимесячного внука, сына любимой жены покойного правителя, который находился в ее шатре.
Я объяснил, что бояться ей нечего, мы не дикари, не разбойники и пленных, тем более малых детей, не убиваем. Слезы радости увлажнили ее лицо, и в знак благодарности она передала мне это, то, что я теперь передаю тебе, как знамение нашей великой победы.
С этими словами Хумаюн вручил Бабуру мягкий кошель из красной кожи, перевязанный сверху золотистым кожаным шнуром. Развязав его, Бабур извлек оттуда огромный драгоценный камень, сияние которого, казалось, озарило сумрак шатра.
— Это алмаз, отец, добытый в шахтах Голконды, что в тысяче миль к югу, — самый большой, какой мне доводилось видеть. Говорят, ювелир правящего дома Гвалияра оценил его стоимость как равную дневному доходу всего мира. Имя этого камня Кох-и-Нур, Гора Света.
Бабур был поражен исключительной чистотой и сиянием камня. Создавалось впечатление, будто он лучится словно звезда — как Канопус, с улыбкой подумал Бабур. Казалось, что подобное лучезарное свечение более пристало порождению небес, а не земных недр, откуда был извлечен алмаз.
— Воистину, сын мой, ты заслужил свое имя, Счастливец. Это могло длиться еще долго, пока…
Бабур оборвался на полуслове. За откинутым пологом шатра он заметил двоих слуг, что несли к нему покрытые простыней носилки. А судя по шуму, крикам и переполоху было очевидно, что колонна Бабури уже вернулась. Так где же он? Почему не является с докладом, чтобы разделить радость победы?
А потом Бабур увидел, что палец выпавшей из-под простыни и волочившейся по пыли руки украшает роскошный золотой перстень с рубином. Этот перстень он подарил Бабури много лет назад, отметив успех одной из их ранних кампаний. А когда двое привлекательных молодых людей поставили перед ним носилки, то узнал в них личных слуг Бабури.
Медленно подавшись вперед, Бабур дрожащей рукой сдвинул окровавленное покрывало и воззрился на чудовищно изуродованное тело своего верного брата по оружию.
— Мы столкнулись с большим отрядом воинов Ибрагима, отступавшим к Дели, сохраняя безупречный боевой порядок — четыре десятка слонов прикрывали их спереди, и столько же с тыла. Наш господин Бабури приказал немедленно атаковать, и мы ударили с такой силой, что обратили твоих врагов, повелитель, в беспорядочное бегство. Они пустились кто куда, но уже в самом конце сражения наш господин был повержен наземь и затоптан насмерть слоном, взбесившимся, когда тому в пасть вонзилось копье, — доложил один из слуг.
Только лицо Бабури, еще более бледное, чем при жизни, каким-то чудом осталось неповрежденным. Его голубые глаза как будто смотрели на Бабура, и казалось, будто на его лице застыла легкая улыбка.
Не в силах сдержать подступавших рыданий, он склонился над носилками, закрыл Бабури глаза и поцеловал его в лоб.
— Прощай, мой брат…
Глава 23
Первый Могол
Металлическое сияние солнца резало Бабуру глаза. Двигаясь по засушливой равнине, поросшей корявыми, жесткими, пропыленными кустами, он спасался от зноя в тени желтого парчового навеса, что на золоченых шестах держали над его головой ехавшие по обе стороны четыре всадника. Сильный ветер, который, как Бабур уже знал, его новые подданные называли андхи, взметал пыль, а это значило, что скоро пойдут дожди.
Сразу же после Панипата он приказал Хумаюну и еще четверым высшим командирам оставить позади обозы и со всеми своими людьми как можно скорее двигаться к столице Ибрагима — Агре, городу, находившемуся в ста двадцати милях к юго-востоку от Дели, на реке Джамна. Их задача состояла в том, чтобы захватить крепость и государственную сокровищницу прежде, чем гарнизон успеет организовать оборону. Сейчас, по прошествии трех дней, Бабур с основными силами своей победоносной армии находился к югу от Дели. В тылу, почти невидимые за взметаемыми облаками клубящейся пыли, тяжелой поступью вышагивали боевые слоны с теми же красными полосами, что и до битвы.
Бабуру надлежало бы ликовать, но радость победы омрачала горечь утраты. Узнав о гибели Бабури, он на несколько часов уединился в шатре, не желая никого видеть, невзирая на то что роль нового правителя Индостана требовала постоянного контроля за обстановкой и быстрого принятия множества важных, зачастую безотлагательных решений. Но смерть Бабури была не просто потерей лучшего друга — она ощущалась как конец всей его прежней жизни. Никогда больше не будет у него друга, который делил бы с ним воспоминания юности, радости и горести и все превратности их общей судьбы.
Когда Бабур впервые встретился с Бабури, ему не было и двадцати, он являлся фактическим правителем лишь небольшой части Ферганы, скорее военным вождем, чем настоящим монархом. Теперь он был отцом и владыкой огромной державы, которому подобало блюсти достоинство своего высокого сана и не допускать чрезмерного сближения с кем бы то ни было. С настоящего времени единственными по-настоящему близкими ему людьми, друзьями и собеседниками, могли быть только родные сыновья. Он любил их, но при всем том они не могли заменить ему Бабури. Сказывалась разница в возрасте и опыте, неизбежная и неизбывная сыновья почтительность, каковую им подобало ощущать и выказывать по отношению к родителю. А также его постоянное желание защищать и опекать их, необходимость учить тому, как надлежит жить и властвовать. Они не могли заспорить, посмеяться над ним или с ним вместе, как это мог Бабури.
