– Доброе утро, капитан Розаро! Рад вас видеть! – приветствовал он шкипера-испанца, бывалого, видавшего виды моряка. Розаро, полулежа на свернутом канате, пил кофе. Рука у него при этом так дрожала, что зубы стучали о кружку.
– Хорошее доброе утро, нечего сказать, когда меня всего трясет от проклятой лихорадки! – проворчал он. Рука его, в которой он держал кружку, и все тело затряслись так, что горячая жидкость выплеснулась и потекла у него по подбородку, шее, по седым волосам, которыми заросла полуобнаженная грудь. – Ты чего там? Я тебя, негодяй! – при этих словах кружка и ее содержимое полетели в мальчика-матроса, видимо исполнявшего при капитане обязанности слуги. Бедняга был виновен в том, что не сумел сдержать смех.
– Но солнце сейчас встанет, и тогда лихорадка оставит вас в покое, – сказал начальник полиции, вежливо делая вид, что не заметил вспышки ярости у капитана. – Вы, очевидно, уже покончили со всеми делами здесь и направляетесь в Бокас-дель-Торо. Так вот что: мы все поедем с вами – нам предстоит интересное приключение. Мы остановим шхуну «Анжелика», которой не удалось выбраться сегодня ночью из лагуны Чирикви из-за отсутствия попутного ветра. Я произведу множество арестов, и слава о вас прогремит по всей Республике Панаме, капитан. Все будут восхвалять вашу храбрость и ловкость, и вы забудете о своей лихорадке.
– Сколько? – прямо спросил капитан Розаро.
– Сколько? – удивленно повторил начальник полиции. – Это правительственная служба, друг мой. И путь ваш все равно лежит на Бокас-дель-Торо. Вам не придется истратить ни одного лишнего фунта угля.
– Подай еще кофе! – заревел шкипер, обращаясь к мальчику-матросу.
Настало молчание. Все – и Торрес, и начальник полиции, и измученные, усталые жандармы – все с завистью смотрели на горячий кофе, который принес слуга. Капитан Розаро поднес кружку к губам. Снова раздался звук, напоминающий щелканье кастаньет, – зубы больного застучали о края кружки, но на этот раз капитану все-таки удалось выпить горячую жидкость, не пролив ее, хотя он при этом основательно обжегся.
Снизу появился мечтательного вида швед, в необычайно грязных широких штанах и испачканной фуражке с надписью: «Механик». Закурив трубку, он уселся на невысокие поручни и, казалось, погрузился в какой-то транс.
– Сколько? – повторил капитан Розаро.
– Сначала давайте двинемся в путь, дорогой капитан, – сказал начальник полиции, – а потом уже, когда у вас пройдет лихорадка, мы с вами обо всем потолкуем, как и подобает разумным существам, а не животным.
– Сколько? – снова спросил капитан Розаро. – Я вообще никогда не превращаюсь в животное. Всегда остаюсь разумным существом, независимо от того, светит ли солнце или оно уже зашло, даже тогда, когда меня треплет эта лихорадка, будь она трижды проклята. Сколько?
– Ну хорошо. Прикажите отчаливать – за сколько? – устало произнес начальник полиции, сдаваясь.
– За пятьдесят долларов золотом, – последовал ответ.
– Но вы ведь все равно собирались отчаливать, капитан, не правда ли? – вкрадчиво спросил Торрес.
– Пятьдесят… и притом золотом, как я сказал.
Начальник полиции в отчаянии всплеснул руками и быстро повернулся, намереваясь уйти.
– А ведь вы поклялись в мести до гроба тем, кто разрушил вашу тюрьму, – напомнил ему Торрес.
– Но не в том случае, когда это обойдется в пятьдесят долларов золотом, – резко возразил ему начальник полиции. Он искоса поглядывал на капитана, видимо ожидая, что тот наконец сдастся.
– Пятьдесят золотом, – повторил Розаро, делая последний глоток кофе.
Моряк вынул свой табак и стал дрожащими пальцами крутить папиросу. Кивнув в сторону шведа, он добавил:
– И еще пять золотом в пользу моего механика. Таков у нас обычай.
Торрес подошел поближе к начальнику полиции и шепнул ему:
– Я заплачу эти доллары из своего кармана и поставлю в счет гринго Ригану за наем буксира. Разницу мы поделим. Мы ничего на этом не потеряем, наоборот, только выиграем. Ведь эта скотина Риган дал мне инструкцию не останавливаться ни перед какими расходами.
К тому времени, когда солнце, словно яркий медный диск, поднялось над горизонтом, один из жандармов уже возвращался обратно в Лас-Пальмас с измученными лошадьми, а весь отряд разместился на палубе буксира. Швед спустился к себе в машинное отделение, капитан Розаро, которого при первых же лучах благодетельного солнца отпустила лихорадка, приказал своим матросам отчаливать, а рулевому занять место у руля.
* * *
На рассвете того же дня «Анжелика» все еще находилась в виду берега, от которого ей так и не удалось далеко отойти из-за отсутствия ветра. Шхуна продвинулась только дальше к северу и очутилась на полпути между Сан-Антонио и проливами Бокас-дель-Торо и Картаго. Впрочем, до проливов, то есть до открытого моря, оставалось еще двадцать пять миль, а судно между тем словно застыло на одном месте, отражаясь в зеркальной глади лагуны. Внизу, в каютах, было так душно, что все улеглись на палубе, которая буквально была усеяна телами спящих. На крыше капитанской каюты в одиночестве сидела Леонсия. На узком пространстве между стенками кают и поручнями лежали прямо на палубе ее отец и братья. На носу шхуны, между рубкой и рулем, сидели рядом оба Моргана. Фрэнсис во сне обнимал Генри за плечи, словно охраняя его. Поблизости от них, положив голову на руки, навзничь лежал погруженный в глубокий сон вахтенный. По одну сторону руля спал сидя, опираясь локтями на колени и поддерживая голову руками, шкипер-метис. По другую сторону спал в точно такой же позе рулевой. Это был Персиваль, негр из Кингстона. В средней части корабля на палубе валялись спящие матросы-метисы.
Первой очнулась от дремоты на своем возвышении Леонсия. Облокотившись на разостланное пончо[23] и подперев голову рукой, молодая девушка устремила взгляд туда, где около рубки спали сидя оба Моргана. Душа ее рвалась к ним, к обоим этим столь похожим друг на друга молодым людям. Она чувствовала, что любит обоих. Она вся трепетала, вспоминая о том, что Генри целовал ее в губы, но затем мысли ее переносились к Фрэнсису, к его поцелуям, и яркий румянец заливал ее щеки. Сама себе изумляясь, Леонсия не понимала, как она может любить одновременно двух мужчин. Сердце подсказывало ей, что она готова следовать за Генри на край света, а за Фрэнсисом – еще дальше. И это казалось ей в высшей степени безнравственным.
Стараясь избавиться от этих начинавших ее пугать мыслей, молодая девушка протянула руку и стала щекотать Фрэнсису нос концом своего шелкового шарфа. Он спросонья отмахнулся, думая, что ему надоедает москит или муха, и локтем ударил Генри в грудь. Генри тотчас же проснулся и резким движением поднялся, разбудив при этом соседа.
