расстоянии вытянутой руки, что вынудило меня замедлить шаг до осторожной ходьбы. Уже несколько минут на моем пути не встречалось ни одного неугомонного трупа, так что я надеялся, что уже приближаюсь к краю этого уровня.
Из-за зарослей впереди показалась гора размером с небольшой город. У ее подножия не было ни одного тела, что еще больше убедило меня в моей правоте — я подходил к опушке леса. Я полез вверх, мои трясущиеся ноги и руки так устали, что едва удерживали меня, но, забравшись наверх, я наконец мог осмотреться.
Конечно, новости были дрянными: казалось, будто лес тянется бесконечно во всех направлениях. Я не видел ничего, кроме окутанных туманом верхушек деревьев и камней, выдающихся вверх то тут, то там, словно древние черепа, вросшие в землю. На мгновение я подумал, что стоит просто остаться на вершине горы и, дождавшись прихода стражей и церберов, забрать хотя бы нескольких из них с собой, сорвавшись вниз, но затем я подумал о Каз, вспомнил выражение ее лица, когда она сидела в том ужасном театре возле Элигора среди вопящей публики, и я понял, что не могу оставить ее пленницей этого монстра навеки.
Я спустился вниз и продолжил ковылять вперед в прежнем направлении.
Долгое время мне не попадались никакие тела, но вдруг я наткнулся на девушку, лежавшую лицом вниз в очень мелком ручье, который стал практически красного цвета. Я остановился по велению моих ненадежных ангельских рефлексов. Я перевернул ее и увидел, что она выглядит молодо, почти подростком, а ее лицо было белым, как у самого ярого сторонника готической субкультуры. Оба запястья были перерезаны так глубоко, что виднелись сухожилия, потому что почти вся кровь уже вытекла. От моего прикосновения она застонала и дрогнула. Я боролся с желанием поднять ее, перевязать ей раны и попытаться вылечить. Мне вообще не следовало ее трогать, потому что мне не хватало только нападений очередных гарпий, но по какой-то причине я не мог пройти мимо нее, как проходил мимо других. Конечно, я не узнал ее, но она выглядела как человек, которого я вполне мог знать — еще одна несчастная душа, вынужденная в качестве Божественного наказания снова и снова совершать самоубийство, пока не погаснут звезды. Я уже не помнил, каково это, когда вещи имеют смысл.
— Зачем ты это сделала? — спросил я.
Ее глаза открылись, но не смотрели на меня. Думаю, я казался ей чем-то вроде сновидения.
— Потому что я больше ни о чем не могла думать. Потому что мне это даже снилось. Потому что я хотела спокойствия.
— Но ты его не получила.
Она закрыла глаза и снова застонала, издавая звук, слишком низкий и подавленный для такой юной девочки. В настоящей жизни она, должно быть, весила не больше сорока килограммов. Ей бы играть в тетербол [82]или изучать дроби для теста по математике.
— Господь ненавидит меня за мой грех.
— Не могу поверить.
И я действительно не мог. Я никогда не упускал клиента всего лишь по причине самоубийства; думаю, в наше время прокурорам пришлось бы серьезно попотеть, чтобы вынести обвинительный приговор за суицид. Я спросил снова:
— Зачем ты это сделала?
— Куда бы я ни шла, они смотрели на меня. — Она покачала головой и постаралась подползти назад к алой воде. — Нет. Не заставляй меня говорить. Иначе вернутся гарпии. Когда боль отступает, они сразу появляются.
Так что им приходилось испытывать снова и снова не только самоубийство, но и боль. Я задумался о том, что в последние моменты своей жизни почти каждая жалкая душа в этих лесах подумала: «По крайней мере, теперь все закончится», но они снова открывали глаза и понимали, что все только начиналось.
«Боже, о Боже, — думал я. — Во имя всего святого, как ты можешь такое позволять?»
Затем я услышал шум во мраке позади нас и остановился. Девушка с перерезанными венами повернулась и снова опустилась лицом в ручей. Я поспешил уйти, но не мог забыть о том, что увидел.
Как оказалось, самоубийцы на моем пути еще не кончились, я всего лишь проходил через менее переполненный ими участок леса. Продвигаясь вперед, я проходил мимо бесконечного разнообразия живых трупов, отчаявшихся людей, которые убили себя с помощью огня, воды, яда, орудия — этой выставке последних моментов жизни не было конца. Я понял, что лучше их не трогать, и после встречи с девушкой в ручье разговаривать с ними тоже не собирался, но я не мог их избежать. Где-то они покрывали землю плотно, словно в Джонстауне, [83]в других местах оставались почти незаметны, пока на них случайно не наступишь, как на жуткое пасхальное яйцо, [84]которое на праздник ищут дети. Лес самоубийц простирался вдаль, оставаясь неизменным за исключением воя и криков моих преследователей, которые становились все громче по мере их приближения.
Моя голова болела от странных движений внутри, будто та штука, которую туда засунул Элигор, радовалась, заслышав погоню. Даже выносливое тело демона, в котором я находился, скоро выбьется из сил. У меня был меч — ну в смысле, большой нож, — но я не собирался испытывать удачу, борясь с гигантскими церберами с помощью лезвия, которым нарезали сэндвичи в закусочной. Конечно, у меня еще были револьверы и достаточно пуль, чтобы пристрелить нескольких преследователей и оставить один выстрел для себя, но эта идея тоже не казалась особо привлекательной, особенно после прогулки по этому самому лесу. Но, что еще важнее, если я сдамся, то Каз потеряет свой последний шанс. Может, у меня и не получится освободить ее, но пока меня не поймали, шансы на это все еще оставались.
Теперь я уже мог разглядеть своих преследователей, они были всего в паре сотен метров позади — темные очертания бегущих существ, которые то появлялись, то исчезали среди облаков тумана. Я задумался, стоит ли задействовать партизанский метод и подстрелить нескольких, чтобы повысить свои шансы, но я предположил, что попытки скрыться от адских церберов и их влажного розового рыла обернутся неудачей. Нет, я собирался просто бежать дальше, пока не найду подходящее место для финальной схватки, и затем поднять как можно больший переполох, прежде чем они уничтожат меня.
Но планы иногда меняются. Я выбрался на поляну, где туман был почти прозрачным, и с удивлением обнаружил, что нахожусь всего в паре шагов от глубокого ущелья. Пару секунд я качался на самом краю, размахивая руками как мельница, чтобы не свалиться вниз, затем пошел вдоль
