Читаем без скачивания Сын цирка - Джон Ирвинг

Так доктор размышлял, сидя в госпитале для детей-калек, повернувшись спиной к дворику для прогулок, в самом центре трагического. Было ли ему стыдно из-за того, что он хотел выдумать какую-нибудь трагедию?

Предположение Рахула не подтвердилось, поскольку полиция не нашла половинку серебряной ручки с надписью «Индия». Колпачок для зажима денежных купюр уже не валялся в кустах, когда заместитель комиссара полиции осматривал тело убитого мистера Лала. Блеск серебра в лучах утреннего солнца заметил глаз вороны. Она подлетела к серебряному предмету и первой обнаружила труп. Ворона начала с того, что стала выклевывать глаз мистера Лала. Птица была занята, отрывая куски мяса в районе открытой раны за ухом и на виске мистера Лала, когда первый стервятник приземлился около девятой лунки на поле для гольфа. Ворона сражалась за свою добычу до тех пор, пока не прилетели другие стервятники. Перед тем, как улететь, птица схватила серебряный колпачок шариковой ручки, поскольку вороны любят блестящие предметы. Однако птица потеряла свою находку в потолочном вентиляторе, расположенном в обеденном зале клуба Дакуорт. Это не была какая-то сверхинтеллигентная ворона — просто лопасть вентилятора в то утро ярко сверкала, отражая солнечный свет, и привлекла внимание острых глаз птицы. Однако потолочный вентилятор оказался явно неподходящим местом отдыха, и официант грубо согнал гадящую сверху птицу.

Что же касается вещественного доказательства в ее клюве, то блестящий объект остался лежать там, где на некоторое время он помешал работе механизма вращения вентилятора. Доктор Дарувалла обратил внимание на этот скрип. Он также видел, как испражнявшаяся ворона оказалась на потолочном вентиляторе. Таким образом, колпачок серебряной ручки существовал теперь лишь в переполненной впечатлениями памяти доктора Даруваллы, который уже забыл о том, что вторая миссис Догар ему напоминает кого-то, похожего на кинозвезду из старого фильма. Фарук также забыл боль от столкновения с миссис Догар в фойе клуба Дакуорт. Эта блестящая штучка, которую вначале потеряла Нэнси, затем — Рахул и после него — ворона, могла теперь потеряться навеки, поскольку возможность ее обнаружения находилась лишь в пределах ограниченных способностей доктора Даруваллы. Говоря по правде, и память и наблюдательность тайного сценариста оставляли желать лучшего. С гораздо большим основанием можно было надеяться на то, что механизм потолочного вентилятора вытолкнет верхнюю половинку шариковой ручки, и она как чудо явится детективу Пателу или Нэнси.

Такое невероятное чудо, связывающее воедино различные случайности, как раз и требовалось, чтобы спасти Мартина Миллса, поскольку месса началась слишком поздно и не могла увести миссионера от худших его воспоминаний. В былые времена каждый храм напоминал Мартину о Пресвятой Деве-победительнице. Когда его мать приезжала в Бостон, Мартин всегда посещал мессу в храме Пресвятой Девы-победительницы на Изабель-стрит, поскольку от отеля «Ритц» до него можно дойти пешком за восемь минут. В то воскресное утро длинной недели Благодарения молодой Мартин тихонько выскользнул из спальни, где спал его товарищ по девятому классу Ариф Кома, не разбудив его. В гостиной их номера с двумя спальнями Мартин заметил, что дверь в спальню его матери не прикрыта. Мальчик увидел в этом показатель беспечности Веры. Он хотел прикрыть дверь перед тем, как выйти из номера и идти на мессу, но услышал, что его позвала мать.

— Это ты, Мартин? Иди поцелуй меня и пожелай доброго утра, — сказала Вера.

Мартин с готовностью подошел к ней, хотя испытывал ненависть при виде матери, лежащей в пахнувшем духами будуаре. К его удивлению, и мать и ее постель выглядели опрятно. У него сложилось впечатление, что она уже приняла ванну, почистила зубы и расчесала волосы. Простыни выглядели не как обычно, словно после кошмарных снов. Ночная рубашка Веры казалась такой милой, будто была надета на девушке. В вырезе просматривалась драматическая грудь актрисы, однако сейчас этот вырез не достигал огромных размеров, какие всегда нравились матери. Мартин осторожно поцеловал ее в щеку.

— Идешь в храм? — спросила его мать.

— Да, на мессу, — ответил Мартин.

— Ариф все еще спит? — поинтересовалась Вера.

— Да, думаю, что спит.

Имя соседа по комнате, произнесенное матерью, напомнило мальчику о неприятных ощущениях, испытанных им предыдущим вечером.

— Не думаю, что тебе следует спрашивать Арифа о таких… интимных вещах, — внезапно сказал Мартин.

— Интимных? Ты имеешь в виду сексуальных? Говоря по правде, Мартин, мальчик, вероятно, очень хочет поделиться с кем-нибудь своими впечатлениями об ужасном обрезании. Не будь таким ханжой! — упрекнула его Вера.

— Думаю, Ариф очень скрытный человек. А кроме того, мне кажется, он немного встревожен, — не согласился с ней Мартин.

Вера села в постели, проявляя заинтересованность.

— Он сексуально встревожен? Что заставляет тебя так думать? — спросила она сына.

В то время это не казалось ему предательством. Он думал, что рассказывает это матери, желая защитить Арифа.

— Он занимается онанизмом, — тихо сказал Мартин.

— О Боже! Ну и пусть делает это! Надеюсь, что ты тоже этим занимаешься! — воскликнула Вера.

Мартин не заглотнул наживку.

— Я имею в виду, что он мастурбирует очень много. Почти каждую ночь, — ответил Мартин.

— Бедный мальчик! Но ты говоришь так, будто его не одобряешь, Мартин, — заметила Вера.

— Думаю, это он делает сверх всякой нормы, — отозвался ее сын.

— Мне кажется, мальчикам твоего возраста мастурбация полезна для здоровья. Ты обсуждал проблему онанизма с отцом? — спросила его Вера.

«Обсуждал»? Это было совсем не то слово. Мартин слушал, как Дэнни говорил и говорил в одобрительном тоне о всех желаниях, которые, как ему казалось, должен испытывать Мартин. О том, что все они совершенно естественны. Вот о чем говорил Дэнни.

— Да, папа считает, что мастурбация… естественна, — сказал Мартин матери.

— Ну, вот видишь. Тебе понятно? Если даже такой святой человек, как твой отец, говорит, что это естественно, тогда мы все должны попробовать позаниматься онанизмом, — саркастическим тоном сказала Вера.

— Я опоздаю к мессе, — произнес Мартин.

— Тогда беги, — ответила мать.

Мартин собирался закрыть дверь в спальню, когда мать послала вдогонку ему последний выстрел.

— Говоря между нами, дорогой, думаю, что мастурбация гораздо полезней для тебя, чем месса. И, пожалуйста, оставь дверь открытой. Мне так нравится, — сказала мать.

Мальчик помнил, что взял ключ от номера на случай, если Ариф все еще будет спать, когда он вернется с мессы, а его мать в этот момент будет мыться в ванной или говорить по телефону.

Когда месса закончилась, он немного задержался, чтобы посмотреть в витринах магазина «Брукс бразерс» выставку мужских костюмов. На манекенах появились галстуки с изображением новогодней елочки. Мартина поразила гладкость их кожи. Манекены напомнили ему о прекрасной коже Арифа и он заторопился в отель «Ритц». Открывая дверь номера, Мартин порадовался, что взял с собой ключ, и подумал, что мать говорит по телефону. Разговор был односторонний, поскольку говорила только Вера. До него не сразу дошел ужасный смысл ее слов.

— Я хочу заставить тебя кончить опять. Точно знаю, что ты сможешь кончить. Я чувствую это. Ты сейчас быстро кончишь, правда? Кончишь? — говорила его мать.

Дверь в ее спальню все еще была приоткрыта — немного сильнее, чем всегда нравилось Вере. Мартин Миллс смог увидеть ее голую спину, бедра и разлом красивого зада. Мать ехала верхом на Арифе Коме, который молча лежал под ней. Мартин обрадовался, что не смог увидеть лица товарища по комнате.

Очень тихо он выскользнул из номера, пока мать продолжала требовать, чтобы Ариф кончил. Возвращаясь на Изабель-стрит, Мартин раздумывал, не послужила ли тайная склонность Арифа к мастурбации, о чем он рассказал, тем толчком, который вдохновил мать? Вероятно, мамаша прикинула, как удовлетворить Кому, а история о мастурбации придала ей большую энергию.

Как истукан, сидел Мартин Миллс в храме Пресвятой Девы-победительницы, как он сидел теперь, ожидая мессы в храме Святого Игнатия. Брат Габриэль очень за него переживал. Его настораживала молитва поздней ночью: «Я закажу индюшку, я закажу индюшку», а кроме того уже после завершения мессы миссионер стал коленями на подставку для коленопреклонения, будто ожидал следующей мессы. Именно так он и сделал в Храме Пресвятой Девы-победительницы на улице Изабель-стрит — остался ждать второй мессы, как будто одной мессы ему оказалось недостаточно.

Брата Габриэля также заботили кровавые пятна на опухших кулаках миссионера. Старик не мог ничего знать о носе Мартина, поскольку рана закрылась, на ноздре осталась небольшая засохшая корочка крови. Однако брат Габриэль думал о кровавых носках, которые Мартин Миллс сжимал в руках. Кровь уже засохла между костяшками пальцев и под ногтями. Старик боялся, что кровь капает из ладоней нового миссионера. Это как раз то, подумал брат Габриэль, что требуется для юбилея миссии. Им только не доставало стигматов!